Брюс Уэйн оттянул пальцем воротник и судорожно глотнул. Если это осиное гнездо растревожить, никто не выйдет отсюда живым.
Наконец, откуда-то сверху, раскручиваясь на лету, свалилась доска с прикрепленной к ней веревочной лестницей. Халки и еще трое оставшихся в живых гагаузов прятались в щели под крышей. Брюсу не хотелось думать о том, сколько они платят за такую привилегию. Он пригнул голову и позволил провести себя туда, где, как он с некоторым ужасом осознал, была устроена в мотке старого кабеля угольная жаровня. Халки, чисто выбритый человек лет тридцати с небольшим, предложил ему кофе, и Брюс, не раздумывая, согласился. Остальные гагаузы жались друг к другу по ту сторону полыхающего пламени. Один из них был почти подростком, второй — в том возрасте, который пытался изобразить Брюс своим гримом, а третий, пожалуй, и правда был его ровесником. Сначала он подумал, что это три поколения одной семьи; потом сообразил, что сходство их было чисто поверхностным, вызванным страхом и непривычной обстановкой. Все трое уставились на него, пока Халки и Тигр вели оживленную беседу.
Брюс Уэйн набрал в рот кофе. Он был сладким и подгорелым и по консистенции напоминал смесь машинного масла с песком. Самый молодой гагауз подавил смешок. И Брюс вспомнил, что гагаузы были этническими турками, для которых кофе был искусством, а не просто утренним питьем. Он героически проглотил то, что было во рту, и поставил чашку на пол, чтобы напиток отстоялся.
— Он хочет поговорить с тобой, — сказал Тигр Брюсу через несколько минут явно весьма плодотворной дискуссии. — Скажи ему, чтобы делал все по-моему.
— А как это — по-твоему? — спросил Брюс, осторожно поднимаясь на ноги.
— Встречаемся послезавтра в полночь на двадцать третьем пирсе.
Выходим в море. Я даю им то, на что потянули их картинки, мы радируем на корабль и грузим их вместе с товаром на борт. И я больше никогда не вижу их долбанные рожи.
Брюс кивнул и начал уговаривать Халки с помощью тех же самых слов и жестов. Гагауз поддавался; он был готов довольствоваться малым, лишь бы вырваться домой из этого кошмара. Но прежде, чем повести Тигра и Брюса Уэйна обратно к веревочной лестнице, он порылся в скудных пожитках и принес маленький эмалевый значок с серым волком на красном поле.
— Знамя гагаузов, — гордо сказал он, прикрепляя значок к рубашке Брюса Уэйна. Затем он по-военному отсалютовал. «Герой».
Весь обратный путь из этого адского местечка Брюсу Уэйну приходилось напоминать себе: то, что собирается сделать Связной — нехорошо, а то, что собирается сделать он — не предательство.
Брюсу было несложно на несколько минут ускользнуть от Тигра. Он присел на пороге и написал записку Альфреду, которого просил связаться с комиссаром Гордоном и указать ему время и место передачи оружия. Потом он помедлил и огляделся; Тигра нигде не было видно. Он перевернул бумагу и добавил: «Женщина-кошка была в музее. По крайней мере, мне так кажется. Как бы ни была она связана с иконой, я не хочу, чтобы она появлялась на пирсе. Я думаю, ты сможешь заманить ее в музей. Постарайся перехватить ее и заставить пойти…» Брюс остановился. Можно было назвать сотню адресов, но гравий уже скрипел под ногами Тигра в конце переулка. Он выхватил из памяти первое попавшееся место — дом, где Женщина-кошка оставила ему послание, — и написал адрес. Затем скатал бумагу и засунул ее в капсулу размером с разовую зажигалку. Он запечатал ее и бросил прежде, чем Тигр успел подойти на достаточное расстояние. Через пятнадцать минут капсула пошлет самонаводящийся сигнал.
Тигру заметно полегчало. «Как твои матросские ноги, старик? — спросил он, обхватив Брюса за плечи. — Надеюсь, они в порядке, потому что нас ждет кое-какая морская работенка».
Бонни обернула ноги вокруг ножек своего складного стула. Она твердо вознамерилась не прыгать, не топать ногами, словом не делать ни одной из тех восторженных глупостей, которые возникали в ее мозгу, как мыльные пузыри. Она должна спокойно сидеть на своем неудобном стуле с таким же серьезным выражением на лице, какое она видела у сидящих вокруг Воинов Дикой Природы. Дело в том, что друг Тима — который, как оказалось, служил в готамском офисе Федерального прокурора, — специально приехал к ним в верхний город со своими карточками и желтым блокнотом, чтобы сообщить, что он собирается делать с той информацией, которую предоставили Воины.
Бонни к тому времени уже поняла, что вряд ли ее наградят орденом. Но сейчас она была в слишком приподнятом настроении, чтобы некоторое пренебрежение со стороны коллег омрачало ее счастье.
— Мы прижмем Эдди Лобба так, что он запоет по-другому, — сказал аккуратно подстриженный юрист с кровожадной ухмылкой.
Эдвард Лобб был нехорошим человеком. Бонни знала это с самого начала, но юрист дал понять, что страстишка к коллекционированию останков охраняемых видов животных бледнеет перед его прочей нелегальной деятельностью. С другой стороны, до тех пор, пока Боннины фотографии не оказались в офисе Федерального прокурора, им не было известно об этой его слабости.
