Актер долго смотрел на нее, так что и она в конце концов вынуждена была посмотреть на него; и вдруг начала рассказывать:
– Однажды я лежала в больнице и видела, как одна очень старая, больная, бесконечно печальная женщина гладила медицинскую сестру, стоявшую у ее постели, но гладила она только ноготь ее большого пальца, только ноготь.
Они все еще смотрели друг на друга.
Наконец актер сказал:
– Пока мы смотрели друг на друга, я разглядел все помехи в моей прежней жизни, словно пороги, препятствовавшие моему влечению к вам, порог за порогом, и в то же время, продолжая смотреть на вас, я ощутил, как эти помехи одна за другой утрачивают свое значение и остаетесь лишь вы. Теперь я люблю вас. Я люблю вас.
Бруно сидел неподвижно; только пил.
Продавщица, оставив шофера, стала танцевать с Франциской.
Шофер чуть покачивался; попытался шагнуть к одному, к другому; в конце концов стал в сторонке.
Бруно тихо бормотал стихи:
Франциска, танцуя, посмеялась над ним.
Актер, стоя у окна, оглянулся на Бруно, когда тот спросил: разве это не прекрасное стихотворение?
Издатель, не открывая глаз, словно он только притворялся спящим, сказал:
– Я беру его для нашего следующего фирменного календаря. – Он поглядел на потягивавшего шампанское шофера: – А вы напились. – Резким движением поднялся и объявил: – Я отвезу вас домой. Где, собственно, вы живете?
Шофер:
– Эх, останемся еще. Ведь завтра вы не станете больше со мной разговаривать.
Издатель:
– Откуда вы меня знаете?
Продавщица подошла к молодой женщине, стоявшей у окна, и сказала:
– Я тоже частенько стою в своей мансарде у окошка и смотрю на облака. Тогда я чувствую, что еще живу.
Она взглянула на часы, а Марианна тотчас обратилась к издателю, медленно проходившему в танце с Франциской мимо них:
– Ей пора к ребенку.
Издатель, прижав руку к сердцу, поблагодарил Франциску; склонился перед продавщицей.
А молодой женщине очень серьезно сказал:
– Вот и опять мы не увидели друг друга при дневном свете!
Они направились к двери, шофер шел сзади, покачиваясь и позвякивая ключами от машины, которые у него потом забрал издатель.
Когда Марианна закрыла за ними дверь и вернулась в большую комнату, там сидела одна Франциска, дергая себя за короткие белокурые волосы. Марианна оглянулась, ища Бруно и актера, Франциска знаком показала, что они внизу, в подвале. Музыка кончилась, слышен был стук мячей пинг-понга. Франциска и молодая женщина сидели друг против друга; ветер раскачивал качалки на площадке.
Франциска:
– Эта продавщица с ее младенцем! Ты со своим ребенком! А мне завтра опять в школу! Собственно, дети нагоняют на меня страх. Иной раз я вижу по их лицам, что они готовы меня убить – своими голосами, своими движениями. Они орут вразнобой, носятся туда-сюда, пока у тебя в глазах не потемнеет и голова адски не закружится. Какой в них толк?
Она опустила голову, словно соглашаясь с ней, и ответила после паузы:
– Быть может, благодаря им у нас чаще бывает повод поразмыслить.
Франциска, держа в руке какую-то карточку, сказала:
– Уходя, твой издатель сунул мне свой адрес. – Она поднялась. – А теперь даже мне хочется остаться одной.
Марианна обняла ее.
Франциска:
– Вот это уже лучше.
Стоя в проеме двери, в пальто, она сказала:
– У меня есть шпионы, они донесли мне, что ты разговариваешь сама с собой.
Она:
– Я знаю. Эти разговоры с самой собой мне настолько приятны, что я уж и меры не знаю!
Франциска, после паузы:
– Закрой дверь. Не то простудишься.
И она медленно пошла по улице, тяжело переставляя ноги, опустив голову; одна рука ее висела сзади, будто она тянула за собой нагруженную провизией тележку.
Молодая женщина спустилась в подвал, где еще оставались Бруно и актер. Бруно спросил:
– Мы что, последние?
Она кивнула.
Бруно:
– Мы только кончим партию.
Они играли очень серьезно, а она скрестила руки на груди, защищаясь от холода, и следила за ними.
Они втроем поднялись по лестнице.
Подойдя к вешалке, Бруно стал одеваться; актер вслед за ним – тоже. Натягивая джемпер-безрукавку, он сначала сунул голову не в то отверстие.
Она заметила это и улыбнулась.
Открыла дверь.
Бруно уже был в пальто; актер вышел за ним и сказал, что приехал на машине.
Бруно мгновение смотрел куда-то в пространство, а потом сказал:
– Это хорошо. Я, знаете ли, вспотел.
Молодая женщина стояла в дверях и глядела им вслед, пока они шли по улочке.
Они остановились и, стоя рядом, спиной к ней, помочились. Идя дальше, ни тот ни другой не желал быть справа, так что они то и дело менялись местами.
Она вернулась в дом. Закрыла дверь, заперла ее. Унесла бокалы и бутылки в кухню; выбросила из пепельниц окурки; вымыла посуду. Поставила стулья в большой комнате на место; проветрила.
Потом открыла дверь в детскую; мальчик как раз перевернулся во сне; при этом ноготь, который Бруно неаккуратно подстриг, царапнул по одеялу.
Стоя перед зеркалом, она сказала:
– Ты не предала себя. Никому не удастся больше унижать тебя!
