Российская пресса писала в 1916 году: «В русской литературе есть только две большие надежды и обе они Анны – Ахматова в поэзии и Мар в прозе». Увы, через год с небольшим, весной смутного и грозного 1918 года Анна Мар ушла из жизни в возрасте 31 года, выпив стакан с цианистым калием.Между тем, тираж романа Анны Мар «Женщина на кресте», изданный полностью без купюр в том же 1918 году, был раскуплен всего за неделю. Издатель лихорадочно спешил с новым тиражом, а на съемочной площадке уже шли кинопробы фильма «Оскорбленная Венера», снимаемого по книге Мар. Без сомнения, сыграли и свою роль сцены мазохистской любви, имевшиеся в романе, вокруг которых разгорелся скандал, однако поразительная красота и изысканность, как формы, так и содержания прозы Анны Мар легко отметали все обвинения в порочности и бездуховности автора. Чувственная история любви 26-летней Алины к помещику Генриху Шемиоту рассказана с удивительной нежностью и искренностью, и давно уже принадлежит к классике Серебряного века русской литературы.
© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)
Генрих Шемиот написал коротенькое письмо управляющему в имение. Он извещал, что приедет через неделю с сыном и Кларой. Особых приготовлений не нужно, лишь бы дом был опрятен.
Шемиот открыл блокнот и увидел крупные слова синим карандашом – Алина Рущиц. Эту надпись он сделал вчера, упорно думая о девушке, с которой познакомился в доме инженера Оскерко.
Мысли его вернулись к ней. Сколько лет Алине? Не менее двадцати шести, двадцати семи. У нее обольстительная фигура, длинные пепельные волосы, нежные красноречивые руки. Ее большие глаза можно сравнить и с лиловыми вьюнками, и с пармскими фиалками, и с маленькими озерами. Но, по всей вероятности, у нее самая красивая часть тела та, которую обнажают для наказания розгами.
Опытна ли она в любви? А если опытна, то насколько? И кто ее учитель? Почему она не выходит замуж? О ней ничего не говорят в городе.
Шемиот позвонил, машинально отдал письмо лакею и продолжал думать. Конечно, он ни и чем не уверен… ему пятьдесят два года… однако, когда он приближается к Алине, она опускает глаза, то бледнеет, то краснеет, смеется и отвечает невпопад. Есть нечто в Алине, чего он не знает, но предчувствует и хочет проверить. Тем хуже для Алины. Последнее время он пришел к выводу, что, возникая на пути женщины, он становится ее «печальным событием». В этом он, Шемиот, не повинен. Жестокость внушает ему отвращение, вид крови заставляет бледнеть. Но вот он встречает женщину типа Алины или Клары. Мгновенно в нем зарождается беспокойная и странная жажда ее слез, тоски, стыда, боли. Он унижает ее всячески и не испытывает никакого раскаяния.
Он попробовал углубиться в английскую экономическую статью. Ему не удалось. Бросая книгу, он решил пойти к Алине. Завтра? Нет, сегодня… сейчас. Рассеянно он взглянул на фотографию своей покойной жены. В белом муслиновом платье, с цветами на груди, она улыбалась невинно, как святая. Он рассматривал ее с минуту равнодушно. Долгое время он культивировал в себе печаль о ней. В конце концов, она утомила и наполнила его враждебностью к мертвой.
Потом он перевел глаза на миниатюрный портрет сына.
«Юлий заносчив и тщеславен, но он добр».
В дверь постучались.
Клара принесла письма, счета, деньги. Просмотрев их, Шемиот нахмурился.
– Вы не экономны.
Очень бледная, она села.
– Я совершенно больна.
– Почему же вы не лечитесь?
– Это не поможет. Я умру. И вы будете счастливы.
– Хорошо, Клара. А теперь я ухожу.
– К Алине Рушиц?
Он изумленно поглядел на Клару. Интуиция женщин всегда поражала его. Неужели Клара знает то, в чем он боится признаться самому себе?
– Да… я иду к Алине Рущиц.
– Вы заинтересованы ею?
– Возможно.
– Настолько, чтобы даже жениться?
– Это вас не касается.
– Должна я уехать из вашего дома?
– Как хотите. Только не вздумайте тогда рассказывать, что я вас выгнал.
Дом Алины Рущиц был двухэтажный, серого цвета, с колоннами и железной решеткой. Решетку оплел дикий виноград, а по стеклу круглой веранды струился поток цветущих бегоний. Сад квадратной формы занимал значительную площадь. Правая сторона ушла под абрикосы, сливы, вишни, яблони; на левой росли акации, кусты шиповника, сирени, жасмина и бесчисленное количество роз. Аллея из молодых, подрезанных туй одним концом упиралась в дом, а другим – в группу старых каштанов. Там стояла каменная скамья и каменный круглый стол. Немного дальше шла стена соседнего сада, в щелях которой вили гнезда воробьи и летучие мыши. Края ее посыпали толченым стеклом и утыкали гвоздями острием вверх.
Алина не спеша гуляла по саду. Она исколола руки, срезая розы, и слегка запачкала землею белое платье. Иногда ее сердце сжималось.
Она думала:
«…Я влюбилась… неожиданно, и без памяти… и навсегда… почему?… я не знаю… Ко мне подводят мужчину, мне говорят, что его зовут Генрих Шемиот, я подаю ему руку, я чувствую, как по всему моему телу бежит трепет и… я погибла. Я больше не принадлежу себе самой. Мгновенно он отнимает у меня последнюю каплю ума, гордости, воли и целомудрия. Люблю, люблю, тысячу раз люблю… назло всему миру люблю. Мои нервы расходились. Сегодня я видела странный сон. Я – монахиня, и я на коленях перед настоятельницей… (Такой настоятельницы я не встречала в жизни, и в монастыре я тоже никогда не была…) Эта женщина прекрасна и горда. Она велит бичевать меня перед всеми сестрами. Я прошу прощения, я целую ее руки – она непреклонна. Тысяча глаз смотрит на меня, тысяча ртов насмешливо улыбается. Рыдающую, меня раскладывают и секут. Душа и тело мое содрогаются, я просыпаюсь в холодном поту и вспоминаю, что подобную историю мне рассказывал Шемиот… Это была средневековая монахиня. Когда ее наказывали, она кричала пламенные слова, как влюбленная… А я завидую ей… я так нуждаюсь в наказании… я чувствую себя здоровой, сытой, грубой».
