Мистеру Кио я ничего не стала рассказывать. Он сидел на обычном месте, на молу, но без рыболовной снасти. И такую одежду я на нем никогда еще не видела – желтый клеенчатый дождевик и старые парусиновые штаны, – правда, на ногах были все те же лакированные туфли. Я думаю, он вообще не умеет носить сланцы. Он глядел на людей, сходивших с парома, на вереницы машин и мотороллеров. При виде меня он улыбнулся – впервые его лицо озарилось такой радостной улыбкой.
– Я уж и не надеялся, что вы придете, – сказал он. – Думал, вы сердитесь. Вы не сердитесь?
Я не ответила. От одного его вида во мне снова закипел гнев. Меня прямо тошнило от него. Мы немного прошли вдоль берега, как раз до того пляжа, где я провела ночь.
– Почему вы мне лжете? – спросила я наконец. Хотя и сама не знала, в чем она, эта ложь. Просто чуяла в нем предателя, и от этого у меня больно щемило сердце.
Мистер Кио сказал:
– Я вам не лгу. Вот, например, говорю, что вы хорошенькая, и это чистая правда.
Нет, он меня не слышал. Он насмехался надо мной. Как будто я просила у него сладкого сиропчика.
– Вы лжете, лжете, я это знаю. Я-то надеялась, что вы мне друг, а вы мне солгали!
И вдруг, вместо ответа, он стал бегать вдоль пляжа, по песку, разглаженному отливом. Он убегал, возвращался, и снова отбегал, описывая круги вокруг меня, как резвящийся щенок. Это было нелепо, невыносимо. «Прекратите, мистер Кио, пожалуйста, прекратите!» Я выкрикнула это, раскинув руки, чтобы загородить ему дорогу, но он увернулся и со смехом продолжал свою беготню. На меня навалилось такое изнеможение, что я села, вернее, плюхнулась на колени, прямо в песок, бессильно уронив руки. Вот тут он и остановился, встал на колени рядом со мной и обнял. «Почему вы плачете, Джун?» Он почти касался губами моего уха, я ощущала сквозь волосы его теплое дыхание. Недалеко от нас по пляжу бродили люди, точь-в-точь морские птицы. Пожилые пары, детишки. Их голоса долетали до меня слабыми, какими-то потусторонними отзвуками. Наверно, они думали: вон папа утешает свою взрослую дочку.
– Я не плачу, – пробормотала я. И повторила, подчеркивая каждый слог: – Я-не-пла-чу, плачут только дети.
Он непонимающе взглянул на меня. А может, до него и дошло, что́ я имею в виду, и он обрадовался этой перемене. Сев на песок рядом со мной, он начал игру «мой ход – ваш ход», как в самом начале наших встреч. Двигал вперед то обрывок засохшей водоросли, то черный окатыш, то клочок губки и, как всегда, позволил мне выиграть, когда я выложила на кон гладкий беленький осколок птичьей косточки, – наверняка специально оставил его для меня, чтобы я выиграла. На несколько секунд я снова почувствовала себя маленькой девочкой, ребенком, просто немного растерянным, готовым не то заплакать, не то засмеяться.
И мы помчались сквозь ветер, изо всех сил – было уже холодно, зима на пороге, – бежали вдоль взбаламученного, молочно-зеленого моря. В бухточке мы остановились, и теперь он сделал мне массаж, только руки у него не приспособлены для этого – слишком уж сильные и жесткие – наверно, из-за его военного прошлого, когда нужно было крепко сжимать ружье, чтобы не выронить его при выстреле.
– Почему вы теперь одеваетесь в черное? – спросил мистер Кио.
Я ответила с ходу, не колеблясь:
– Потому что скоро зима, и вы уедете, и сердца печальных детей застынут от мрака и холода.
На это он ничего не смог возразить. Прилег на песок чуть поодаль. Снял бейсболку, и я увидела, что он остригся почти под ноль, на военный манер.
Все это было так странно: мистер Кио глядел на меня, а мне чудился кто-то другой. Как будто в нем сейчас жили два человека, один спокойный и сильный, его я хорошо знала, а второй совсем чужой, этот внушал мне страх, потому что сверлил меня глазами, как сквозь прорези маски. Я дрожала, я пятилась, а он подходил все ближе, и в его зеленых глазах появился какой-то нездоровый блеск.
– Зачем вы на меня так смотрите, мистер Кио?
Он не отвечал, и мне казалось, что я отплываю куда-то назад, бессильно парю в тумане, словно вот-вот потеряю сознание. У меня бешено колотилось сердце, я чувствовала, как по моей спине, по груди катятся горячие капли пота.
– Сейчас моя очередь рассказать вам историю, – сказал он.
– А это взаправдашняя история? – спросила я.
Подумав, он ответил:
– Эта история – плод сновидения, а стало быть, в ней больше правды, чем в реальности.
И я приготовилась слушать. Еще на какое-то мгновение мне можно было остаться девочкой, которой не хочется вырасти, которая приникает к широкой мужской груди, чтобы укрыться от мира, от ветра.
Ночь – порождение океана – бродила вокруг нас, но голос мистера Кио звучал легко, держа темноту на расстоянии; так легок туман, принесенный ветром.
