Краббе понял его слова. Король опаздывал на встречу с самим госуполномоченным, доктором Вернером Бестом. Наш человек взглянул на короля большими глазами. Похоже, он не собирался давать себе достаточно времени, чтобы расстаться со страной, площадь которой в квадратных километрах равнялась двум третям его владений! Разве этот миг так неважен для него?
Обер собрался было приказать королю немедленно идти, но едва заметное движение глаз, означающее, что его малозначащему величеству требуется всего лишь минута — закончить с одной мелочью, возымело то действие, что эсесовец ушел. Последний Йоун был удивлен, и все же он взял себя в руки и вежливо сказал:
«Мы… мы хорошо понимаем, что король находится в затруднительном положении, но от имени исландского правительства нам придется просить ваше благосклонное Величество, чтобы вы признали…»
«Признать ваш подлый способ бесстыдно воспользоваться этим… — он зло взмахнул рукой, — этим
«Простите, Ваше Величество, но мы хотели сказать, что вам надо признать волю нашего народа».
И вдруг Йоун Краббе понял, насколько нелеп был этот разговор. Говорить с королем о воле народа — все равно что говорить с пещерным человеком о плотницком деле. Король не ответил, но в конце концов сказал, глухо и безучастно:
Вы можете идти. Вы все можете идти.
Когда Йоун вышел в шумный, покрытый гравием, двор, ему почудилось, что две вертикальные цепочки облаков на южном краю неба похожи на белые мягкие бакенбарды его тезки, Сигурдссона по отчеству. Между ними улыбалось во всю мощь солнце.
А в Исландии правительство опиралось на палку, на косяк… или это в законах страны был «косяк»? — и по дороге с датского ложа оно спрашивало этот косяк:
Им, родимым, фантазии не занимать, думал дедушка, качая головой. Он спустился в сени, глянул по старой привычке через стеклянную дверь и снова подумал то же самое: Что за нелепость — ставить церковь прямо напротив двора, чтоб она затеняла тропинку к дому. Отсюда не было видно ничего, кроме фасада этой церкви. Он был наполовину залит солнцем, а за ним виднелся фасад коровника в Эйвиндарстадире, также освещенный утренним солнцем с севера. Конечно, оно, родимое, уже взошло. Была четверть пятого.
Он вошел в кабинет и заглянул в глаза королю Дании, стоявшему на шаткой опоре на столе в рамке, вместе с Франклином Д. Рузвельтом в другой рамке, а потом юркнул в небольшую уборную в кухонном коридоре и принялся, как всегда, ждать струи. В то утро она на удивление долго не появлялась — а когда появилась, то была в самом прямом смысле слова «наполеоновской», ее так прозвали в честь самого Бонапарта, потому что императору Франции часто приходилось ждать под деревом, пока тело не отдаст свою жидкость, — и весь полк ждал у него за спиной. «Грызь в животе и сушь в пузыре всегда сопровождали власть имущих», — как-то сказал мне один врач. Рядовой мочится сверкающей дугой, похожей на триумфальную арку, в то время как командир корчится над вертикальной капелью. Стресс сильных мира сего.
Правитель прошел на кухню и взял из буфета стакан. Затем открыл кран с холодной водой, дал ей немного политься, как заведено у исландцев, а руки положил в карманы халата и, щурясь, принялся смотреть в северное окно. Хотя все вокруг было серым, солнце выглядывало из прорехи в облаках над Эсьей и светило горизонтальными лучами в лицо лысеющему человеку с темными бровями и ртом, словно отлитым из бетона. На мысу на той стороне по-ночному тихого Скерьяфьорда, спал народ в своем маленьком низеньком городочке. Он едва доходил до холма Скоулавердюхольт, который покуда стоял, не увенчанный церковью Хатльгрима[196].
