— Как смогу я описать ее вам? Как смогу заставить вас понять? Люси была очаровательным ребенком. Она была красива, но обладала чем-то гораздо большим, чем красота. Она была грациозна, нежна, отличалась тонкой восприимчивостью. Я стал рано возвращаться домой, чтобы заниматься у себя в комнате и чтобы Люси могла перед сном приходить ко мне. Она обычно стучала в мою дверь и заходила посидеть тихонько и почитать, пока я работал. Я стал приносить с собой книги, и когда я переставал работать, я готовил себе кофе, а ей подогревал молоко, и мы разговаривали. Я старался отвечать на ее вопросы. Мы говорили о книге, которую она прочла. Я и сейчас вижу ее перед собой. Ее одежда выглядела так, словно ее мать отыскала эти тряпки на благотворительном базаре: длинные летние платья посреди зимы, а поверх них — бесформенный джемпер на пуговицах, короткие носки, босоножки. Если ей и было холодно, она никогда об этом не говорила. Иногда в выходные дни я спрашивал у ее матери разрешения взять ее с собой в Лондон — в музей или в художественную галерею. Проблем с этим никогда не бывало, она только рада была, что дочь не будет болтаться у нее под ногами, особенно если она приводила к себе мужчин. Я, разумеется, понимал, что происходит, но ведь это меня не касалось. Я не стал бы жить в этом доме, если бы не Люси. Я ее любил.
И снова воцарилось молчание. Потом он сказал:
— Я знаю, о чем вы собираетесь спросить. Было ли в наших отношениях что-то сексуальное? Могу лишь сказать, что сама мысль об этом была бы для меня кощунством. Я никогда к ней не прикасался с такой мыслью. Но это была любовь. А разве в любви не всегда присутствует что-то физическое? Не сексуальное, но физическое? Наслаждение красотой и грациозностью того, кого любишь? Видите ли, я же — директор школы. Я знаю все вопросы, которые мне зададут: «Совершали ли вы какие-нибудь неподобающие действия?» Как может человек ответить на такой вопрос в наш век, когда даже обнять за плечи плачущего ребенка считается неподобающим? Нет, я никогда не совершал неподобающих действий, но кто же мне поверит?
И снова — долгое молчание. Минуту спустя Дэлглиш спросил:
— Все это время Шерли Бил, теперь носящая имя Шарон Бейтман, жила в том же доме?
— Да. Она — старшая сестра Люси — была трудной, угрюмой, необщительной девочкой. Невозможно было поверить, что они — сестры. У нее была огорчительная привычка пристально смотреть на тебя: просто смотреть, ничего не говоря, этаким осуждающим взглядом, скорее взрослым, чем детским. Думаю, мне следовало понять, что она несчастлива… впрочем, должно быть, я это понимал… но чувствовал, что не в силах этому помочь. Я как-то предложил Люси, когда собирался повезти ее в Лондон, посмотреть Вестминстерское аббатство, взять Шерли с нами, если она захочет. Люси сказала: «Да, пригласите ее». Я так и сделал. Не могу припомнить, какой ответ я получил. Что-то вроде того, что она не хочет ехать в этот занудный Лондон смотреть занудное аббатство с занудным мной. Но я знаю, что почувствовал облегчение: ведь я заставил себя пригласить Шерли, а она отказалась. После этого мне незачем было больше беспокоиться. Думаю, мне следовало понять, что она чувствует: пренебрежение, отверженность. Но мне было двадцать два года, и я был недостаточно чуток, чтобы распознать ее боль или справиться с этой болью.
Теперь вмешалась Кейт. Она возразила:
— Разве на вашей ответственности было справляться с ее болью? Вы же не отец ей. Если дела в семье шли неладно, это были их личные проблемы.
Коллинзби повернулся к ней, кажется, даже с облегчением:
— Именно так я себе теперь и говорю. Но не знаю, верю ли в это сам. Жизнь в этом доме не была спокойной для их семьи — ни для кого из них. Если бы не Люси, я подыскал бы себе другое жилье. Из-за нее я оставался там до конца учебного года. После получения диплома преподавателя я решил отправиться в давно запланированное путешествие. Я никогда до тех пор не бывал за границей, если не считать школьной экскурсии в Париж во время каникул. Так что прежде всего я выбрал места вполне очевидные: Рим, Мадрид, Вена, Сиена, Верона, а потом — Индия и Шри-Ланка. Поначалу я посылал Люси открытки, иногда по две в неделю.
— Вполне вероятно, — заметил Дэлглиш, — что она так и не получила ни одной из них. Мы полагаем, что ваши открытки перехватывала Шерли. Их нашли: они были разрезаны пополам и захоронены у Камней Шеверелла.
Он не стал объяснять, что это за камни. «Но, — подумала Кейт, — разве требовалось это делать?»
