Женщина справа полностью

– Я ничего не хочу слышать. Я никогда не напишу сценарий о своей матери, ты это прекрасно знаешь!

– Именно это я и попытался им объяснить. Они в состоянии пригласить группу сценаристов, те просто начнут…

– Скажи им, чтобы убирались ко всем чертям! Хотят устроить мне судебный процесс – флаг им в руки.

– Ты рискуешь слишком много потерять, Дэвид.

– Процитирую Ретта Батлера[96]: «Честно говоря, дорогой, мне наплевать».

– Хорошо, согласен, я все сделаю наилучшим образом. Если поменяешь мнение, позвони. В противном случае я советую тебе как можно скорее обратиться к адвокату.

Так я и поступил. К моему большому неудовольствию, его выводы были точно такими же, как у Катберта. Обстоятельства были против меня. Я не только неминуемо проиграл бы дело; сам судебный процесс мог нанести роковой удар по моей карьере, и, особенно учитывая, что отныне я находился в центре внимания массмедиа, ни одна студия не согласилась бы сотрудничать со мной. Столкнувшись с моим упрямством, он мог только посоветовать мне поторговаться, чтобы избежать неизбежного фиаско, которое стоило бы мне, по крайней мере, моей нью-йоркской квартиры.

На самом деле, несмотря на все свое бахвальство, мне вовсе не хотелось предстать перед трибуналом. После успеха «Дома молчания» какой-то неизвестный испанский режиссер обвинил меня в плагиате: он утверждал, что мой сценарий – искусное переложение триллера, который он снял в конце 80-х. Для Голливуда обвинение в плагиате не было чем-то из ряда вон выходящим, но эта история за два года, пока длился процесс, подточила мой моральный дух, несмотря на то, что процесс я в конце концов выиграл.

Едва я повесил трубку, как в дверь позвонил Антонио. Я был рад его видеть: его присутствие могло мне помочь переключиться на что-то другое. Мы взяли по кока-коле из буфета в кухне.

– Знаете, я со вчерашнего дня слежу за этим делом. О вас даже говорили утром по телевизору.

– Да ну! И что же такого сказали?

– Ничего сильно хорошего… Журналисты хотят, чтобы вы все удачно расследовали, но не сделали это слишком быстро, чтобы подогреть интерес СМИ.

– Во-первых, дело я так и не распутал, во-вторых, в том, что касается СМИ, я что, совсем дурак? Просто сейчас неподходящее время… Поскольку запустили процедуру импичмента против Клинтона, можно биться об заклад – обо мне скоро никто больше и не вспомнит.

Антонио порылся в кармане куртки.

– Я пришел вернуть письмо вашей матери.

Я уселся на табурет.

– Что-нибудь получилось?

– Я сделал целую кучу попыток… и результат действительно хорош. Правда, я не уверен, что содержание письма вам сильно поможет. Может быть, мне лучше оставить вас?

– Нет-нет, останься.

Письмо было похоже на фотокопию, контрастность которой подняли до максимума. В тексте будто по волшебству на месте нескольких пятен появились недостающие слова: «Между нами огромное расстояние, «забор из колючей проволоки», как мне однажды от тебя довелось услышать… Жертва, о которой ты меня просишь, стала бы слишком тяжелым бременем… Мать больше не задавала мне вопросов, думаю, она поняла, что бессмысленно меня трогать, что я захлопнусь, как устрица, при любой попытке устроить мне допрос».

Последние смытые водой фразы были бледно-серыми, но, несмотря на это, их можно было легко прочитать. Я был на седьмом небе от счастья: Антонио проделал невероятную работу. «…все предосторожности, которые мы сможем предпринять, ни к чему не приведут. Неминуемо настанет время, когда наша тайна выплывет наружу. Я больше не могу так жить. Умоляю, постарайся меня понять и не суди меня слишком строго. Я прошу тебя уничтожить это письмо после того, как его прочтешь. Я всегда буду тебя любить, Бесс».

Даже учитывая, что Антонио предупредил, чтобы я не питал иллюзий, я был ужасно разочарован. Я бы предпочел думать, что нахожусь в одном шаге от чего-то существенного, но несколько строчек не открыли мне ничего нового. Тайная связь… Тревога, которую моя мать испытывала при мысли, что ее тайна будет раскрыта… Я топтался на месте. И все же я заметил, что она не подписала письмо своим полным именем, а воспользовалась уменьшительным. Бесс – должно быть, так называл ее любовник. Я мог бы спросить у Нины, был ли в окружении моей матери кто-то, кто мог бы ее так называть, но у меня совсем не было надежды.

– Ты прав, действительно ничего интересного, но попробовать все равно стоило.

– Мне очень жаль, Дэвид, я и правда очень хотел вам помочь.

Вынув из бумажника купюру в 200 долларов, я протянул ее Антонио.

– Но это слишком много!

– Должно быть, ты потратил много времени на это письмо, бери.