К въезду в его владение я прибыл ровно в 9 часов. Думаю, по внутренней связи со мной говорил сам Харрис. Он ждал меня перед входом в свое жилище; вместо рабочей одежды на нем были старые, слишком широкие джинсы и красная, полинявшая от времени рубашка. Он хранил молчание, поэтому мне пришлось взять на себя ритуал вежливости – сказать несколько слов о Стокбридже и о гостинице, где я провел ночь. Стоя на крыльце, Харрис умудрялся выглядеть одновременно тщеславным и блеклым.
В гостиной на дубовом столе в беспорядке стояли корзинки с выпечкой и кофейник.
– Берите, что понравится.
Я налил себе кофе. Харрис заметил у меня в руке молескин[24].
– Ну как, сделали заметки?
В его голосе звучали нотки упрека, но я не позволил его маленьким хитростям сбить себя с толку.
– Хорошие идеи имеют свойство быстро улетучиваться, – иронично заметил я.
Похоже, мое замечание его совсем не позабавило.
Он сделал мне знак присаживаться, а затем, не прерывая, слушал. В течение примерно десяти минут я излагал ему слабые места и успехи романа с точки зрения сценариста. Я пытался быть блестящим, язвительным, строить аналогии между взглядом фотографа и кинематографиста, что дает хорошую возможность использовать прием «картина в картине». На самом деле я прекрасно осознавал, что прежде всего хочу произвести на него впечатление. Иногда – впрочем, редко – он кивком выражал свое согласие. Зато, как я видел, его лицо закрывалось, когда я высказывал слишком определенные предложения, относящиеся к постановке, или я безапелляционно отбрасывал маловероятное развитие интриги. Однако я знал, каким образом действует этот режиссер. Правдоподобие в его фильмах никогда не имело решающего значения. От своих сценаристов он ожидал лишь сырого материала, который воспроизводил как есть, не заботясь ни о реализме, ни о четкой структуре.
Когда я закончил, он в течение нескольких секунд измерял меня взглядом. Я готовился к тому, что придется ответить на целую кучу возражений, будто на устном экзамене, но Харрис изобразил немного усталое выражение лица.
– С адвокатами я свяжусь по телефону. Контракт будет готов на следующей неделе. Это первое предложение… если сумма вас не устроит, мы, конечно, можем это еще раз обсудить.
Если бы я вел свои дела более жестко, деньги были бы наименьшей из моих забот. Договорные обязательства беспокоили меня, мне очень хотелось как можно скорее связаться с Катбертом и рассказать ему обо всем. Но Харрис не оставил мне времени. Совершенно неожиданно он поднялся и смущенно посмотрел на меня.
– А сейчас оставим все это. Мне хотелось бы вам кое-что показать.
Больше он не произнес ни одного слова, мне только и оставалось, что последовать за ним. Мы вошли в длинный пустой коридор за гостиной, спустились по винтовой лестнице, снова прошли по обветшалому сырому коридору до железной двери. Пока что я был в замешательстве. Харрис провел меня в комнату: новенький, с иголочки, кинозал, где перед довольно большим экраном стояло десятка два красных бархатных кресел.
– Устраивайтесь.
Сказав это, он сразу же исчез, чтобы направиться, как я сразу понял, в проекционную. Перед мои приездом Харрис все заранее приготовил: прошло не больше нескольких секунд, свет погас и зажегся экран. Я не знал, чего ожидать. Харрис желает меня вознаградить, устроив частный просмотр одного из своих фильмов? Учитывая, кто он такой, предположение было правдоподобным. Я бросал вокруг обеспокоенные взгляды, как если бы ассистентка тайком следила за моей реакцией.
И тогда на экране появилась она.
Элизабет. Моя мать.
Она сидела на тахте с чуть изогнутыми ножками, в богатом интерьере 50-х. На заднем плане можно было разглядеть мужчину лет сорока, стоящего в дверном проеме гостиной: Денис Моррисон, актер, игравший в «Покинутой» роль ее мужа. Эти двое ни разу не посмотрели друг на друга. Моя мать сидела, опустив глаза в книгу, повернувшись лицом к камере.
– Ты поздно.
– Сколько времени?
– Больше двух часов.
– Я был в клубе с Тедом.
– Вечер хорошо прошел?
– О, как всегда… Выпили по несколько стаканов, обсудили и все, и ничего. Я и не заметил, как прошло время. Ты же знаешь Теда…
– …
– Я думал, что ты уже ляжешь спать.
– Мне не удалось уснуть.
– Снова бессонница?
– Ожидая тебя, я немного почитала.
– Одна из твоих любовных историй?
– Да, любовная история, которая плохо заканчивается.
Остального диалога я не расслышал. В ушах у меня гудело. В этой чистенькой гостиной, в обмене репликами, полными подтекстов, чувствовалось что-то буквально удушающее. Мои глаза были прикованы к лицу матери. Серьезное замкнутое лицо, на котором отражалась вся грусть и все унижение обманутой женщины. Такого выражения лица я никогда не видел у нее в фильмах, где она снималась только ради заработка.
