Ничего не случилось – обе они были в целости и сохранности, как и в день моего отъезда. Лора слала мне сердечный привет и просила, чтобы я сообщил ей о своем возвращении за день до приезда. Ее сестра добавляла в пояснение этой просьбы, что Лора сберегла из своих денег «почти соверен» и требовала, чтобы ей разрешили самой заказать обед в честь моего возвращения. Я читал эти маленькие домашние новости солнечным утром, в то время как в моем сознании все еще были живы ужасные воспоминания о событиях вчерашнего вечера. Первое, о чем я подумал после прочтения письма, – о необходимости во что бы то ни стало отстрочить момент, когда Лора узнает правду о печальном происшествии. Я незамедлительно написал Мэриан и рассказал ей все, что уже рассказал на этих страницах, описывая ей случившееся так постепенно и осторожно, как только мог, и предупреждая ее о том, чтобы никакие газеты ни в коем случае не попадались Лоре на глаза до моего возвращения. Если бы дело касалось любой другой женщины, менее мужественной и менее надежной, я, быть может, не решился бы открыть ей всю правду. Но, судя по прошлому опыту, я мог всецело полагаться на Мэриан и доверять ей, как самому себе.
Письмо мое оказалось довольно длинным. Я был занят им вплоть до того времени, когда пришла пора идти на дознание.
Нечего и говорить, что следствие было очень затруднено в силу разнообразных обстоятельств и осложнений. Помимо вопроса о гибели человека, следовало решить целый ряд не менее серьезных вопросов о причине возникновения пожара, о пропаже ключей, а также о присутствии постороннего в ризнице во время начала пожара. Пока что не установили даже личности покойного. Из-за невменяемого состояния слуги сэра Персиваля полиция не доверяла его уверениям, что он опознал своего хозяина. Еще ночью послали в Нолсбери за свидетелями, которые знали бы сэра Персиваля Глайда в лицо, а уже первым делом с утра снеслись с обитателями Блэкуотер-Парка. Принятые меры позволили наконец коронеру и присяжным удостоверить личность погибшего и подтвердить истинность слов лакея. Показания свидетелей и обнаружение определенных фактов впоследствии были подкреплены результатами осмотра часов покойного, на внутренней крышке которых были выгравированы герб и имя сэра Персиваля Глайда.
Следующая часть разбирательств относилась к вопросу о возникновении пожара.
В качестве свидетелей первыми вызвали меня, слугу и мальчика, слышавшего звук зажженной спички в ризнице. Мальчик дал свои показания довольно внятно, несчастный же слуга никак не мог прийти в себя от потрясения, вызванного вчерашним ужасным происшествием, – он был не способен хоть чем-нибудь помочь следствию, и его отпустили.
К моему облегчению, меня допрашивали недолго. Я не был знаком с покойным, никогда раньше его не видел, не знал о его прибытии в Старый Уэлминхем и не присутствовал в ризнице при обнаружении его тела. Я мог показать только, что остановился у коттеджа причетника, чтобы уточнить, как пройти в Уэлминхем, что от него узнал об исчезновении ключей, что отправился вместе с ним в церковь, дабы в случае необходимости помочь ему, что позже увидел пожар и услышал, как какой-то неизвестный мне человек тщетно пытался отпереть дверь ризницы, и что, чисто из соображений человеколюбия, я предпринял все возможные меры к спасению несчастного. Других свидетелей, знавших покойного, спрашивали, не могут ли они объяснить, с какой целью сэр Персиваль предположительно похитил ключи и находился в охваченной пожаром комнате. Следователь, по-видимому, счел само собой разумеющимся и довольно естественным тот факт, что я, как совершенно посторонний человек в городе и к тому же совершенно незнакомый с сэром Персивалем Глайдом, едва ли мог представить в суде какие-либо объяснения по этим двум вопросам.
Когда официальный допрос окончился, мне уже было ясно, какого поведения мне стоит придерживаться в дальнейшем. Я не чувствовал себя обязанным добровольно высказывать какие-либо из своих подозрений в адрес сэра Персиваля, во-первых, потому, что, даже если бы я и поведал о них, теперь это не имело бы никакого практического значения, ибо все доказательства моей правоты сгорели вместе с метрической книгой; во-вторых, потому, что я не мог бы со всей очевидностью подкрепить свое мнение, мое ничем не обоснованное мнение, без того, чтобы открыть всю историю заговора и тем самым, вне всякого сомнения, произвести на коронера и присяжных то же неубедительное впечатление, какое мой рассказ еще раньше произвел на мистера Кирла.
Однако же на этих страницах, по прошествии стольких лет, никакая подобная предосторожность и сдержанность не должны воспрепятствовать свободному выражению моего мнения. Прежде чем мое перо приступит к описанию последующих событий, я объясню вкратце, каким образом я истолковал для себя пропажу ключей, возникновение пожара и смерть этого человека.
