Во время последней моей поездки в столицу я устроил все таким образом, чтобы наше скромное жилище было готово принять нас, как только мы прибудем в Лондон на утреннем поезде. Вследствие этой благоразумной предусмотрительности мы получили возможность уже в тот же день сделать третий ход в игре – заполучить Анну Кэтерик.
Даты имеют в этом случае принципиальное значение. Во мне уживаются два совершенно разных человека – человек чувства и человек дела. Я превосходно запоминаю все числа и даты.
В среду 24 июля 1850 года я отправил в кебе мою жену к миссис Клеменс позаботиться о том, чтобы эта женщина не помешала нам. Добиться этого удалось, предъявив ей поддельное письмо от леди Глайд, якобы находящейся в Лондоне. Миссис Клеменс уехала из дому вместе с моей женой в кебе, в котором последняя ее и оставила, сделав вид, будто ей необходимо что-то купить в одной из лавок, после чего вернулась в Сент-Джонс-Вуд, дабы оказать прием нашей гостье. Едва ли стоит упоминать здесь, что прислуге дама, прибытие которой мы ожидали, была представлена как леди Глайд?
Между тем сам я в другом кебе поехал к Анне Кэтерик с запиской, в которой говорилось, что леди Глайд намерена провести у себя с миссис Клеменс весь день и потому просит Анну немедленно приехать к ней в сопровождении доброго джентльмена, ожидавшего ее внизу, того самого, который помог сбежать ей от сэра Персиваля из Хэмпшира. «Добрый джентльмен» отослал эту записку с мальчишкой-рассыльным и остался ждать на улице. В ту минуту, как Анна вышла из дому, этот превосходный человек с готовностью распахнул для нее дверцу кеба, помог сесть в него и уехал.
(Позвольте мне заметить в скобках: «Как же все это интересно!»)
По пути на Форест-Роуд моя спутница не обнаруживала никаких признаков страха. При желании я могу быть по-отечески заботлив, и тогда никто не может сравниться со мной в этом; в случае с Анной я превзошел самого себя в проявлении отеческой заботы. И я по праву мог рассчитывать на ее доверие! Ведь это именно я изготовил лекарство, облегчившее ее страдания, именно я предупредил ее об опасности оказаться обнаруженной сэром Персивалем. Уж не знаю, оттого ли, что я слишком полагался на ее доверие ко мне, или оттого, что я недооценил в ней проницательность, присущую всем существам с ослабленным интеллектом, только мне не удалось в должной мере подготовить Анну к разочарованию, которое ожидало ее в моем доме. Когда я ввел ее в гостиную и она не обнаружила там никого, помимо мадам Фоско, совершенно ей незнакомой, она выказала сильнейшее волнение. Если бы она почуяла в воздухе опасность, как собака чует присутствие человека, даже не видя его, и тогда ее испуг не мог бы проявиться более внезапно и беспричинно. Тщетно я пытался успокоить ее. Быть может, я сумел бы рассеять ее страхи, но серьезная болезнь сердца, от которой она давно страдала, была мне неподвластна. К моему невыразимому ужасу, у нее начались конвульсии, которые в любую минуту могли стать причиной ее внезапной смерти.
Я послал за ближайшим врачом, приказав служанке сказать ему, что в его незамедлительной помощи нуждается леди Глайд. К моему непередаваемому облегчению, доктор оказался человеком знающим. Я описал ему мою гостью как особу со слабым интеллектом, находившуюся во власти бредовых идей, и устроил так, чтобы за больной ухаживала только моя жена. Впрочем, бедняжка была настолько серьезно больна, что можно было совершенно не опасаться излишней разговорчивости с ее стороны. Теперь я боялся только одного: чтобы мнимая леди Глайд не умерла прежде, чем настоящая леди Глайд прибудет в Лондон.
Утром я отправил одну записку мадам Рюбель, в которой просил ее встретиться со мной вечером в пятницу 26 июля в доме своего мужа, а другую – Персивалю с просьбой передать своей жене приглашение ее дядюшки, уверить ее, что Мэриан уже уехала в Камберленд, и отправить леди Глайд в город с полуденным поездом, тоже 26-го числа. Поразмыслив обо всем, я счел необходимым, ввиду состояния здоровья Анны Кэтерик, ускорить события и заполучить леди Глайд в свое распоряжение раньше, нежели я предполагал вначале. Какие еще шаги мог я предпринять в пугающей неопределенности моего положения? Мне оставалось только понадеяться на счастливый случай и умения доктора. Мое волнение выражалось в патетических восклицаниях, которые у меня, однако, хватило самообладания сочетать с именем леди Глайд. Во всех прочих отношениях Фоско в тот достопамятный день находился в совершеннейшем помрачении.
