Я поднимаю взгляд. Репортер рассказывает на камеру:
— …в Бостонской публичной библиотеке уборщики обнаружили тело молодой женщины.
Я закрываю ноутбук и, наклонившись к телевизору, прибавляю громкость. Тело. Господи, тот крик! Репортер не добавляет ничего полезного. Я переключаюсь на другой канал, но и там ничего нового. О жертве известны лишь пол и примерный возраст.
Звонит телефон. Это Мэриголд.
— Новости! Ты видела новости?
— Да.
— Тот крик! — Мэриголд скорее возбуждена, чем испугана. — Это точно была она.
— Интересно, почему ее сразу не нашли.
— Может, убийца спрятал тело?
Я улыбаюсь:
— Об убийстве ни слова не сказали, Мэриголд. Она могла кричать, потому что упала с лестницы.
— Если бы она упала с лестницы, ее бы сразу же обнаружили.
И то правда.
— Как думаешь, библиотеку завтра закроют?
— Возможно, закроют комнату, где ее нашли, но точно не целое здание. — Мэриголд переходит на полушепот. — Наверняка недалеко от зала Бэйтса.
— Мне тоже так показалось.
— Может, мы даже видели его на выходе. Убийцу.
Я смеюсь над этим предположением, хотя оно, конечно, не исключено полностью.
— Будь мы персонажами детектива, мы бы точно на него натолкнулись.
— Так что, завтрашняя встреча в силе?
Я не медлю с ответом. По вторникам приходит уборщица от Синклера, и я предпочитаю ее избегать. Не люблю испытывать чувство, будто я мешаюсь, я ленивая или нечистоплотная, которое неизбежно появляется, когда за тобой убирают.
— Я приду. По крайней мере узнаем, будут ли закрывать библиотеку или нет.
Мы болтаем еще немного на разные темы. Мэриголд пишет эссе о юношеской тревоге разлуки с матерью, которое она называет «Маменькины сынки и женщины, которые их создают». Когда мы заканчиваем разговор, договорившись о дополнительном месте встречи на случай, если нас не пустят в библиотеку, я уже смеюсь в голос.
Но когда я кладу трубку, мысли возвращаются к крику. Я его слышала. Слышала, как умирал человек. Что бы ни произошло с той девушкой на самом деле, я не сомневаюсь, что она испытывала ужас. Этот факт сам по себе давит на меня тяжелым грузом.
Теперь новости описывают произошедшее как убийство. Не уверена: то ли появилась новая информация, то ли журналисты приукрашивают ради сенсации.
Сделав звук погромче, я возвращаюсь к работе, испытывая уколы совести, ведь как бы я ни жалела бедную девушку, жалость эта не останавливает поток вдохновения. Слова несутся быстро, оборачиваются в сильные, ритмичные предложения, удивляющие меня своей ясностью. В свете трагедии кажется неприличным так хорошо писать. Но я пишу. Историю незнакомцев, чьи судьбы связал один крик.