Женщина в окне полностью

– Дело в том, Анна, – медленно и тихо произносит он, – что вчера после нашего телефонного разговора я беседовал с вашим врачом.

У меня пересыхает во рту.

– С доктором Филдингом, – продолжает Литл. – Вы упоминали его в больнице. Просто я хотел поговорить с кем-то, кто вас знает.

У меня сердце оборвалось.

– Он искренне о вас заботится. Я не скрыл от него своей обеспокоенности тем, что вы мне, то есть нам, рассказали. А еще я волновался за вас – как вы тут одна в таком большом доме? Ведь вы говорили, что ваши родные далеко и вам не с кем словом перемолвиться. И… и…

И я знаю, что он собирается сказать. Я так ему признательна, да, пусть именно он скажет об этом, потому что он добрый и у него теплый голос, а иначе я бы не выдержала, просто не выдержала…

Но Литла перебивает Норелли:

– Оказывается, ваш муж и ваша дочь погибли.

Никто никогда мне этого не говорил, не произносил эти слова в таком порядке.

Ни врач из отделения экстренной медицинской помощи, который сказал мне: «Ваш муж не выжил», пока врачи занимались моей ушибленной спиной, моей поврежденной трахеей.

Ни старшая медсестра, которая сорок минут спустя прошептала: «Я очень сожалею, миссис Фокс…» Она даже не закончила фразу, в этом не было необходимости.

Ни друзья – в основном друзья Эда, которые выражали мне соболезнования. Увы, я с болью поняла, что у нас с Ливви был слишком маленький круг общения. Да, друзья Эда пришли на похороны, роняли скупые слова. Эти люди могли сказать: «Они ушли от нас» или «Их больше нет с нами». Самые бесцеремонные из них говорили: «Они умерли».

Ни Бина. Ни доктор Филдинг.

А вот Норелли сделала это, разрушила чары, произнесла невыразимое: «Ваш муж и ваша дочь погибли».

Погибли. Да. Они не выжили, ушли от нас, умерли – они погибли. Я этого не отрицаю. Теперь я слышу умоляющий голос доктора Филдинга: «Разве вы не понимаете, Анна, что это такое? Это отрицание».

Абсолютно верно.

И все же, как мне объяснить происходящее? Любому – Литлу, или Норелли, или Алистеру, или Итану, или Дэвиду, или, наконец, Джейн? Я слышу их. Их голоса отзываются эхом во мне, но звучат вне меня. Я слышу их, когда меня переполняет боль утраты; даже могу сказать, что источником этой боли является их смерть. Я слышу их, когда мне надо с кем-то поговорить. Я слышу их в те моменты, когда меньше всего ожидаю этого. «Угадай кто», – скажут они, и я просияю, и мое сердце запоет.

И я отвечу.

Эти слова повисают в воздухе. Реют, как дым.

За плечами Литла я вижу Алистера и Итана с широко открытыми глазами, вижу Дэвида с отвисшей челюстью. Норелли по какой-то причине низко наклонила голову.

– Доктор Фокс…

Литл. Я концентрирую на нем взгляд. Он стоит с той стороны кухонного острова, его лицо освещено ярким послеполуденным солнцем.

– Анна… – говорит он.

Я замираю, просто не в силах пошевелиться.

Он делает вдох, потом задерживает дыхание. Выдыхает.

– Доктор Филдинг рассказал мне вашу историю.

Я зажмуриваюсь. Вижу перед собой лишь темноту. Слышу лишь голос Литла.

– Он сказал, что патрульный обнаружил вас у подножия скалы.

Да. Помню его голос, этот мощный крик, несущийся вниз по горному склону.

– И к этому моменту вы провели там две ночи. Во время метели. В разгар зимы.

Тридцать три часа с того момента, как мы нырнули с дороги в пропасть, до появления вертолета, винты которого с бешеной скоростью крутились у нас над головой.

– Он сказал, что, когда они добрались до вас, Оливия была еще жива.

«Мамочка», – прошептала она, когда ее положили на носилки и укутали маленькое тело одеялом.

– Но ваш муж уже ушел из жизни.

Нет, не ушел. Он находился там, был вполне осязаем, его тело остывало на снегу. «Внутренние повреждения, – сказали мне врачи, – в сочетании с переохлаждением. Вы ничего не смогли бы сделать».

Я многое смогла бы.

– Вот когда начались ваши беды. Ваши проблемы вышли наружу. Посттравматический стресс. Просто… не могу себе это представить.

Господи, как я съеживалась под больничными лампами дневного света, как паниковала в патрульном автомобиле. В какую впадала депрессию в те первые разы, когда выходила из дому, пока наконец не осталась там.

И заперла двери.

И закрыла окна.

И поклялась, что буду скрываться от мира.

– Как я понимаю, вам хотелось быть в безопасном месте. Вас обнаружили почти замерзшей. Вы прошли через ад.

Я впиваюсь ногтями в ладонь.

– Доктор Филдинг сказал, что вы иногда… слышите их.

Я сильнее зажмуриваюсь, чтобы ни один лучик не пробился сквозь веки. «Знаете, это не галлюцинации, – говорила я ему. – Просто мне нравится воображать, что порой они здесь. Механизм психологической адаптации. Я понимаю, что избыточные контакты не идут на пользу».

– Иногда вы отвечаете им.

Чувствую на щеке солнце. «Лучше вам не увлекаться этими разговорами, – предупреждал Филдинг. – Нежелательно, чтобы это вошло в привычку».

– Понимаете, я был несколько сбит с толку, потому что из ваших слов следовало, что они где-то в другом месте.

Я не говорю, что в каком-то смысле это верно. У меня не осталось сил. Я пуста, как выпитая бутылка.