Я заметил, как потемнело.
– Уроки могут отменить. Трудно сказать. Но лучше поесть.
Билл поставил яйца.
– Я тебя не понимаю, – сказал он, – ты даже с похмелья не выглядишь.
– Я каждое утро похмельный. Это нормально. Я приспособился.
– Ты все-таки неплохое говно пишешь, несмотря на весь этот кир.
– Давай не будем. Может, это из-за разнообразия писек. Не вари яйца слишком долго.
Я зашел в ванную и посрал. Запор – не моя проблема. Я только выходил оттуда, когда Билл завопил:
– Чинаски!
И я услышал его уже со двора, он блевал. Потом вернулся.
Бедняге было по-настоящему херово.
– Прими немного соды. У тебя валиум есть?
– Нет.
– Тогда подожди 10 минут после соды и выпей теплого пива. Налей в стакан, чтобы газ вышел.
– У меня есть бенни.
– Пойдет.
Темнело. Через четверть часа после бенни Билл принял душ. Когда он вышел, то выглядел уже нормальным. Он съел бутерброд с арахисовым маслом и резаным бананом. Выкарабкается.
– Ты свою старуху по-прежнему любишь? – спросил я.
– Господи, да.
– Я знаю, что не поможет, но попробуй представить, что так бывало со всеми нами – один раз, по крайней мере.
– Не поможет.
– Когда тетка пошла против тебя, забудь про нее. Они могут любить, но потом что-то у них внутри переворачивается. И они могут спокойно смотреть, как ты подыхаешь в канаве, сбитый машиной, и плевать на тебя.
– Сесилия – чудесная женщина.
Темнело сильнее.
– Давай еще пива выпьем, – предложил я.
Мы сидели и пили пиво. Стало совсем темно, и задул сильный ветер. Много мы не разговаривали. Я был рад, что мы встретились. В нем очень мало говна. Он устал – может, всё из-за этого. Ему никогда не везло со стихами в США. Его любили в Австралии. Может, когда-нибудь его здесь и откроют – а может, и нет. Может, к 2000-му году. Крутой, приземистый мужичок, видно, что и вломить может, видно, что он там бывал. Мне он нравился.
Мы тихо пили, потом зазвонил телефон. Снова Сесилия. Торнадо прошел или, скорее, обогнул нас. Билл собирался на свой урок. Я собирался в тот вечер читать. Ништяк. Всё работает. Все при деле.
Около 12.30 Билл сложил свои блокноты и что там еще было нужно в рюкзак, сел на велосипед и покрутил педали в университет.
Сесилия вернулась домой где-то днем.
– Билл отчалил нормально?
– Да, на велике. Выглядел прекрасно.
– Как прекрасно? На говне опять?
– Он выглядел прекрасно. Поел и всё остальное.
– Я его по-прежнему люблю, Хэнк. Просто я больше так не могу.
– Конечно.
– Ты не представляешь, что для него значит твой приезд сюда. Он, бывало, мне твои письма читал.
– Грязные, а?
– Нет, смешные. Ты нас смешил.
– Давай поебемся, Сесилия.
– Хэнк, опять за свое.
– Ты такая пампушечка. Дай, я в тебя погружусь.
– Ты пьян, Хэнк.
– Ты права. Забудь.
В тот вечер я снова читал плохо. Плевать. Им тоже было наплевать. Если Джон Кейдж может получать тысячу долларов за то, что съест яблоко, то и я могу принять 500 плюс за билет – за то, чтоб побыть лимоном.
После всё было так же. Маленькие студенточки подходили со своими юными горячими телами и глазами-маяками и просили подписать некоторые из моих книг. Мне бы хотелось отъебать пятерых за ночь и вывести из своей системы навеки.
Подошла парочка профессоров поухмыляться мне за то, что я такой осел. Им от этого стало легче, будто сами посидели за пишущей машинкой.
Я взял чек и свалил. После в доме у Сесилии должно было состояться маленькое избранное сборище. Это входило в неписанный контракт. Чем больше девчонок, тем лучше, но в доме у Сесилии мне светило очень мало. Я это знал. И точно – утром я проснулся в своей постели, один.
Билл снова болел на следующее утро. В час у него опять были занятия, и перед уходом он сказал:
– Сесилия отвезет тебя в аэропорт. Я пошел. Прощаться не будем.
– Ладно.
Билл надел рюкзак и вывел велосипед за дверь.
Я пробыл в Лос-Анжелесе недели полторы. Стояла ночь. Зазвонил телефон. То была Сесилия, она рыдала.
– Хэнк, Билл умер. Ты – первый, кому я звоню.
– Господи, Сесилия, я даже не знаю, что сказать.
– Я так рада, что ты тогда приехал. Билл только о тебе и говорил потом. Ты не представляешь, что твой приезд для него значил.
– Что произошло?
– Он жаловался, что ему очень плохо, и мы отвезли его в больницу, а через два часа он умер. Я знаю, могут подумать, что у него передозировка была, но это не так. Хоть я и хотела развестись с ним, я его любила.
– Я тебе верю.
– Я не хочу тебя всем этим грузить.
– Всё нормально, Билл бы понял. Я просто не знаю, что сказать, чтобы тебе легче стало. Я сам как бы в шоке. Давай я тебе позже перезвоню, всё ли у тебя в порядке.
– Позвонишь?
– Ну конечно.
Вот проблема с киром, подумал я, наливая себе выпить. Если случается что-то плохое, пьешь в попытках забыть; если случается что-то хорошее, пьешь, чтоб отпраздновать; если ничего не случается, пьешь, чтобы что-то произошло.
