— Не уйдут. — В завершение Ленка запшикала лаком, кислый химический вкус почувствовался аж на языке. Вскочила. К волосам, превратившимся в панцирь, я б побоялась прикоснуться: вдруг отвалятся — лысая Лущик! Но мужикам нравилось.
Мы шли на встречу с незнакомыми мальчиками; а как мы с ними — если они незнакомые? Как-как, по телефону! Телефоны, кто хотел познакомиться с девчонками, передавали, чаще всего это была разводка: какие-нибудь колхозники, от которых убежишь — увидишь; или еще ровесники.
*
Ровесники.
На нейтральной территории, под кинотеатром «Мир». Незнакомый район, назывался он, кажется, «Брод» — от «Бродвей»: почти близко от центрального Ленинского проспекта: площадь Победы и дальше Якуба Коласа. Наши места кончались на Тракторном. Они приехали с Бульвара — это был вообще другой край, тот свет. Что там делается, мы и не представляли. Ходили смутные слухи. Кто родил телефон — без понятия.
Двое парней, невысоких. «Сколько тебе лет?» — это был второй вопрос; разговаривала, конечно, Ленка. С моего квартирного: у тети Жени Лущик телефона не было. У Ленки был специальный голос в общении с парнями, беседа абсолютно бессодержательная, в основном с ее стороны продолжавшаяся визгливым смехом.
Но это были ровесники не нашего класса.
Мы были в одинаковых комбинезонах: мой, синий, сшила мать, Ленка — черный, сама, внаглядку. Перекрестная зависть сшивала наш союз. В целом мы смотрелись ничего.
— Дима. Он — Саша.
— Какую вы музыку любите?
Они переглянулись, посмеиваясь. Ответил Дима: — Секс пистолз.
Мы любили итальянцев. Феличита — та-та та-та-та та-та-та та-та-та та-та-та. Секс — понятно. Пистолз? — подозрительно смахивает по созвучию (никто тогда не говорил, не писал, не думал «блять» — бляди! — проверочное слово). Фу, гадость, секс пис…
— Пойдемте вина купим. У вас деньги есть?
Саша зажал Ленкину трёху (изъяла у матери. С моей такая роскошь была недоступна), двинулись, они впереди. Мы не могли поверить своему счастью.
*
Сели во дворах, перейдя дорогу, через трамвайные пути. Бутылку портвейна передавали, по два глотка. Без закуси, на четверых — делов…
Дима был модно одет. Белые кроссовки: за такое мы сторговали бы матерей в придачу. Саша, чуть выше его, одет вообще никак. В смысле, не голый. У Саши крупный нос — не длинный, но такой, полукруглой картошкой, чуть слитой с верхней губой. Темные волосы стоят дыбом. И черные глаза, опушенные длинными ресницами… Уже и продавать-то нечего.
Говорил он мало, посмеиваясь.
В основном Ленка трещала. Постепенно прикончили всё, покурили, расстались.
*
Мать приходила с работы без двадцати шесть. Я подогрела суп. Поела, давясь, хмель уже вышел, но я боялась, что унюхает, еще и сигареты! Правда, она сама курила, и пеняла мне, что «из-за тебя».
А в семь у нас была прачечная.
С двумя большими чемоданами, плотно упакованными постельным и прочим бельем, чемоданы тащила я, до троллейбуса, и шесть остановок, в Чижовку. Раньше у нас была другая прачечная, туда пешком, ближе — но дальше (нести).
В прачечной в большие машины загрузили белье, теперь надо было ждать сорок пять минут. Мать осталась следить, я пошла на улицу.
Вокруг прачечной ходила, а в голове навстречу ходило, и остановилось. Вот что я скажу Ленке Лущик. «Отдай мне его».
Сорок пять минут прошло, я вернулась. Потом надо было всё выстиранное белье пропустить через прессы. Большое, постельное, вставляли по одному в горячие барабаны, я ставила, мать с другой стороны принимала и складывала. Пододеяльники она возвращала, нужно было прокрутить еще раз. А маленькое, наволочки там, ночнушки или даже майки, мы сушили на других прессах: нижний, выпуклый, поднимался и прижимался к вогнутому.
Всё обратно в чемоданы; выстиранное не то чтоб становилось легче: занимало меньше места. И домой, возвращались уже к десяти часам. Процесс мне даже нравился; а ложиться спать на твердом, накрахмаленном, пахнущем высушенным теплым хлопком, отдавало каким-то счастьем.
Утром в школу я зашла, как всегда, к Ленке, и не успела высказать ей заготовленную тираду — было, наверное, и какое-то обоснование, почему я хочу, чтоб именно его мне, а себе может кого угодно (чем Дима плох?), как она меня укокошила:
— Я его люблю! — В доказательство она поцеловала бумажку — и когда успели. Он ей дал свой телефон (первая встреча назначалась на Димин). Процитировала: — «Ты мне подходишь».
*
Через неделю случилось следующее. На этот раз поехали к ним туда, на бульвар Шевченко. Третий трамвай ходил; в детстве я ездила считаное число раз в те края на «птичий рынок»: там реально продавали цыплят, даже свинью как-то видела, — за живой дафнией для аквариума, в магазине «Природа» не было; а рыб — редко, но тоже покупала. Слишком далеко, особенно зимой, едешь и трясешься: рыба тропическая, в дороге заваливалась набок.