Одно из главных различий между девочкой, которая когда-то прочертила мелом черту от Метрополитен-музея до своего дома на Парк-авеню, и молодой женщиной, которая проводила линии на холсте и бумаге двадцать лет спустя, заключалось в том, что последняя понимала, насколько наивной и самонадеянной она была в детстве. Она оказалась в западне чудовищной, всепоглощающей потребности творить, которую не могла контролировать, но которую теперь осознавала[1915]. Хелен давно поняла: ее дар выделяет ее из общей массы, а описать, как и почему это происходит, не рискуя прозвучать при этом высокомерной или жестокой, практически невозможно. «Когда узна
Чувство обособленности, которое описывает Хелен, является не просто результатом рода занятий творческого человека, будь то живопись, скульптура или поэзия. Пропасть между художником и обществом обусловлена качеством неосязаемым и внутренним. «Духовный», или «магический», аспект творчества люди, далекие от искусства, не всегда понимают, и иногда он их даже пугает. Франкенталер утверждала: «Они хотят от тебя, чтобы ты вел себя определенным образом. Они ждут, пока ты объяснишь, что ты делаешь и зачем этим занимаешься. А еще они хотели бы видеть тебя на особом месте: возведенным на пьедестал либо принесенным в жертву. И они ничего не могут с этим поделать». Со временем Хелен пришла к выводу: существование за пределами так называемой нормальной жизни – это просто цена, которую истинный художник платит за возможность творить[1917].
В свои 24 художница без малейших сомнений верила, что способна это принять, что сможет жить с порой мучительным чувством одиночества, часто сопровождающим творческое существование. Живопись была для Хелен приоритетом
Я хочу узнать побольше о времени, когда была написана музыка Верди. Мне не терпится прочитать тот рецепт, чтобы понять, смогу ли и я сделать что-то такое. Я готова ехать куда угодно, встречаться с кем угодно, делать что угодно – уйму вещей… И это огромная проблема. Такова темная сторона творчества, но есть и светлая[1920].
Только художник способен в полной мере понять другого мастера. Хелен говорила, что они были «клубом, обращенным внутрь себя»[1921]. Добровольно выйдя из сообщества, сформировавшегося вокруг «Тибор де Надь», Хелен сама лишила себя членства в этой важной группе единомышленников. Им художнице не нужно было объяснять себя: свое искусство – да, но саму себя – нет. В несколько месяцев после того, как она ушла из галереи и летом 1953 г. в гордом одиночестве отправилась в Европу, с вдохновением у нее проблем не было. Художница ощущала прилив творческих сил, сидя в первом ряду на корриде, бродя по залам Прадо, и особенно в пещере Альтамира. «Ехать стоило уже ради одного этого, – написала она Клему, побывав в этих залах первобытного искусства. – Вся пещера выглядит как одна огромная картина на безграничном холсте. Вообще-то увиденное там довольно сильно напомнило мне многие из моих полотен»[1922]. Не испытывала художница недостатка и в общении с коллегами. Во Франции она встретилась с Левином Алкопли и Фредериком Кислером – ужин с ними она назвала «коньячным сном»[1923]. А еще Хелен познакомили с Марком Шагалом[1924].
