— Слушай, погаси! — попросил Андрей. — У меня от компьютеров глаза уставать стали, а в темноте хорошо.
Я снова подошел к выключателю и увидел, что Андрей напряженно смотрит на меня.
— Ты, наверное, ждешь, что я буду про своих женщин рассказывать. Но я не буду. Я никогда…
— Я знаю, — перебил Андрей, — я тоже никому ничего не рассказываю, а сейчас смотрю на тебя и не понимаю, ты не догадался, почему мы пили не чокаясь?
Я прислонился к стене, сердце сжалось и на какое-то время перестало биться.
— Когда?
Андрей посмотрел на остатки водки в бутылке, забыв про меня, налил себе рюмку, как-то неуклюже сглотнул и тихо сказал:
— Это все наша проклятая химия. Она никому ничего не говорила. Просто таяла тихонько, пока я по своим дурацким «европам» мотался… Но однажды позвонила в лабораторию, сказала, что простудилась и недельку посидит дома. А в конце недели… Год назад это было… Я себе никогда не прощу, что меня с ней не было в последние дни. Ты пока не понимаешь, как важно быть вместе в последние дни…
— Понимаю, Андрей. Я сразу понял, но верить не хотел. Ждал счастливого конца истории.
— А конец счастливый, — вдруг произнес он. — Я от нее письмо получил. Хорошее такое. Она писала, что ей легко и она счастлива. Просто счастлива, что у нее все было. И лучше ничего не будет и не надо. Она это письмо подруге передала, а та меня нашла. Давай теперь по-настоящему выпьем! Картошка вроде у тебя осталась. Ты, кстати, должен еще знать, что мы тогда у тебя картошку жарили. Всю плиту маслом забрызгали и стали порядок наводить. Теперь в этот день я всегда буду жареную картошку есть.
Я пошел в комнату и достал из шкафа бутылку дорогого французского коньяка. Это был мой неприкосновенный запас на особо важный случай. Сегодня был именно такой…
Вадим Сергеевич был похож на Бельмондо.
— В нем сильное мужское начало! — говорила Таньке Людмила. — Но все это пропадает без должного употребления.
Людмиле было уже двадцать семь, и она знала про мужчин всё. Небольшого роста, с темными смеющимися глазами, худенькая, она умела давать убийственные характеристики и смело комментировать то, о чем Танька даже думать стеснялась.
Таньке было семнадцать. В институт она не поступила, и знакомый отца устроил ее в конструкторское бюро. Танька неплохо рисовала, поэтому ее поставили у кульмана чертить какие-то балки и стойки. Ей давали карандашные эскизы, а она должна была красиво переносить их тушью на кальку. Таньке это нравилось — думать во время работы можно было о чем угодно. В обед они ходили всем отделом играть в настольный теннис или бегали по магазинам в поисках всяких мелочей и вкусностей.
Танька была красивой. Не яркой, как Людмила, а как-то незаметно красивой. Аккуратная прическа, минимум косметики на еще полудетском лице, большие глаза, тонкие кисти рук.
— Таких, как ты, ищут в жены, — говорила ей Людмила. — Ты не торопись с мужиками, осмотрись, у тебя будет большой выбор.
— А у тебя? — спрашивала Танька. — Вон ты какая привлекательная, на тебя все оглядываются!
Людмила махала рукой, бросала сигарету в ведро с водой, стоявшее в курилке, и шла к своему кульману.
Танька не курила, но всегда сопровождала Людмилу, чтобы поболтать и узнать ее мнение о происходящих в отделе событиях. Сегодня она хотела поговорить о Вадиме, но Людмила ушла от разговора.
Вадим Сергеевич был начальником отдела. Всегда хорошо одетый, улыбчивый, с мягким добрым взглядом, он был человеком необычайной эрудиции, мог ответить на любой вопрос, рассказать историю, аналогичную той, что услышал от кого-нибудь. И эта история случалась не с соседом-выпивохой или сотрудником-лентяем, а с известными людьми, с которыми он, по-видимому, тесно общался. Во всяком случае, Людмила клялась и божилась, что сама слышала, как Вадим Сергеевич минут десять разговаривал по телефону с Зиновием Гердтом.
— Жаль, что он старый, — говорила Людмила. — Двадцать лет разницы — это слишком.
— А то бы что? — спрашивала Танька.
— А то махнула бы на все рукой и — головой в омут!
— А так нельзя в омут? — допытывалась Танька.
— С ним долго не поплаваешь, — отвечала Людмила и переводила разговор на другую тему.
Танькин кульман стоял так, что она видела стеклянную дверь кабинета Вадима Сергеевича. Обычно он что-то писал или просматривал чертежи. На Таньку он не смотрел, и она могла беспрепятственно любоваться его крупным лицом, сильными руками, небрежной, но какой-то притягивающей взгляд прической.
Через пару недель Танька поняла, что влюбилась. Ей ужасно хотелось пройти к Вадиму в кабинет и поговорить о работе. Но только вот о чем? Готовальня у нее была новенькая, калька и ватман хорошего качества, рейсшина немного заедала, но Танька к ней приноровилась и все делала аккуратно.
Время шло, Танька страдала, немного похудела и однажды, не выдержав, призналась Людмиле, что любит Вадима Сергеевича. Людмила в ужасе замахала руками, сказала, что она лучше была бы поласковее с Андрюшкой, который начал за ней ухаживать. Танька замолчала и больше с Людмилой о Вадиме не разговаривала.
