Я лежал на теплой траве и смотрел, как плывут облака. Никаких мыслей в голове не появлялось, хотя целый день я пытался обо всем подумать и что-то решить. Мне сейчас было просто хорошо и хотелось, чтобы это хорошо тянулось как можно дольше.
— Ты опять обо мне всякую ерунду думаешь?
Когда я молчу, то у меня всегда слишком серьезный вид. Алена сорвала травинку и стала щекотать мне нос.
— Ну и что ты придумал? Ответы «ничего» и «я тебя люблю» не принимаются.
— Я тебя обожаю!
— Это я знаю, иначе бы сюда не приехала.
— Но я тебя правда обожаю. Всю-всю!
— У меня ноготь сломался, ты и его обожаешь?
— Его я обожаю больше других.
Я взял ее руку и стал целовать пальцы, пахнущие полынью. Алене нравилось рвать листики полыни, скручивать их и вдыхать горьковатый запах, зажмуривая глаза.
— Полынь на тебя действует, как валерьянка на кошку.
— Это плохо? Тебе мешает этот запах?
— Нет, он сразу напоминает мне тебя, и это меня возбуждает.
Алена хлестнула травинкой меня по носу и резко встала.
— Ты извращенец!
— Тебе это не нравится?
— Нравится, но я до сих пор не могу привыкнуть. Ты такой серьезный, иногда даже кажешься умным, а несешь Бог знает что! Лежи, я пошла купаться.
Я сел и стал смотреть на вечернее Плещеево озеро, на желтый песок небольшого дикого пляжика среди зарослей орешника, на маковки церквей Переславля-Залесского. Алена стояла у воды и тоже смотрела на гладь озера, где отражались начавшие розоветь облака. Она любила купаться без купальника и часто повторяла, что для полного счастья ей нужны жабры. Раздевшись и собрав волосы в пучок, Алена стала медленно заходить в воду. Наш пляжик был на мелководье, она сделала несколько шагов и обернулась.
— Я тебе нравлюсь?
— Да, я уже говорил, что обожаю тебя всю. Ты очень красивая.
— Мне приятны такие слова, но женщина после сорока не может быть красивой.
— Глупости, я не вижу у тебя недостатков.
— Значит, ты и правда меня любишь… во всяком случае, сейчас.
— Я бы сказал — на данном временном интервале.
— Мне нравится этот временной интервал. Я бы хотела жить в нем всегда.
Тут рядом со мной послышался шум. Я обернулся и увидел высокого нескладного местного парня с велосипедом. Он, не отрываясь, смотрел на Алену и шумно сглатывал.
— Интересно? — спросил я.
Парень явно не заметил меня раньше. Посмотрев в мою сторону невидящими глазами, он подхватил велосипед и нырнул в заросли кустов. Раздался треск, потом все стихло. Алена стояла по колени в воде и смеялась.
— Ты ему даже ничего посмотреть не дал!
— Я жадный!
— Ладно, такую жадность я тебе прощаю.
Она сделал несколько шагов и поплыла, осторожно разгребая воду руками, стараясь не намочить волосы.
Это было чудо, что мы были вдвоем вдали от Москвы, вдали от любопытных глаз и от пересудов за нашими спинами. Мы жили на небольшой веранде в доме бойкой старушки, которую звали баба Маша, по вечерам пили коньяк и жарили картошку с найденными грибами. Утро мы проводили в лесу, усталые приходили домой, вываливали нашу добычу на траву и звали бабу Машу. Она долго смотрела на грибы, говорила, что жарить можно все, забирала себе лисички, которые называла «зайчатками», и уходила, напевая песню про то, как «кто-то с горочки спустился». Я таскал воду из колодца, мы мыли и чистили грибы к ужину, потом перекусывали бутербродами с чаем и ложились спать.
После сна мы снова бродили по лесам и сухим болотам, собирали клюкву, иногда ездили в Переславль за продуктами, пили там кофе и купались в теплом Плещеевом озере. Вернувшись на нашу веранду, готовили ужин, ходили к соседке за свежей сметаной и парным молоком, пили с бабой Машей коньяк, а потом гуляли по деревне и наблюдали как темнеет небо и зажигаются звезды.
— Ну и как тебе в деревне? — спрашивал я Алену.
Я знал, что она не представляла себе жизни без ванны, душа, безупречных простыней и удобного матраса.
— С тобой мне все равно где жить. Несколько дней я могу пожить даже на Северном полюсе.
Мы останавливались посреди улицы и начинали целоваться.
— В деревне не принято так себя вести, — говорил я, с трудом отрываясь от теплых влажных губ.
— Мне плевать, — отвечала Алена. — Пусть завидуют!
— Но нам не восемнадцать. Чему тут завидовать?
— Мы тут уже три дня, и я все эти дни чувствую себя восемнадцатилетней.
— Такой же глупой?
— Ага!
Алена смеялась и прятала лицо у меня на груди.
— Спряталась! Так не страшно?
— Мне сейчас море по колено.
И мы снова начинали целоваться.
Алена и правда похорошела за эти дни. Исчезли темные круги под глазами, разгладились складки у рта, глаза постоянно светились какой-то радостью, на щеках часто пылал румянец.
— Тебе сейчас и правда восемнадцать, — я проводил пальцами по ее лицу.
— Это от счастья, — улыбалась она. — К сожалению, это пройдет через два дня.
— Не знаю, что будет через два дня, но сейчас ты красавица!
— Еще бы вот это укоротить, — смеялась она и проводила пальцем по своему носу.
— И не думай! — возмущался я. — Длинный нос — признак сексуальности.
— А что, сексуальность исчезнет после пластической операции?
