Правда, в последнее время плотская любовь перестала делать успехи. Ты её любишь, любишь – а она справку не даёт. Но, с другой стороны, может, и мы их недостаточно бойко любим? Хотя и они, как правило, одутловатые. Поэтому некоторые наши вообще опустились любить мужчин. Никаких расходов, подарков, в гостиницу проход свободный, старушки у подъездов не подозревают, красота! Хотя и противно до отвращения. Ужас! Представляю – целовать усатую рожу, будто я член правительства… Но ведь и мою кто-то вынужден целовать. Правда, и я чью-то отказываюсь… Ты смотри, как всё переплелось!
Встречи стали пустыми, ни интеллектуального начала, ни физического завершения – сплошное пьянство на основе сексуальной неопределённости. Многие, очнувшись от беспробудности, с удивлением видят, что лучшая для них женщина – жена. Так что не надо бегать к врачам. Никаким лекарством нелюбимую женщину не заслонить. Надо ночевать с тем, с кем живёшь, и жить с тем, к кому привык.
Приказываю:
брачную ночь считать первой,
первую ночь считать брачной,
а семейную жизнь – счастливой.
Другой не будет.
Он ей сказал:
– Вы мне нравитесь.
Я могу на вас жениться.
Но при условии: вы перестанете красить брови и губы.
Вы расстанетесь со своими подругами.
Родители к вам могут приезжать только в заранее согласованные сроки.
Вы приходите в наш дом со своей посудой, так как мой отец религиозен.
Вы поняли мои условия?
– Да. Но вы мне не нравитесь.
– Как?
– Даже не знаю. Не нравитесь.
– Так значит?..
– Конечно…
– А как же?.. Мы же…
– У меня были какие-то желания. Теперь их нет.
– Ну, может быть, насчёт посуды я был излишне категоричен.
– Нет. Всё правильно.
– И насчёт родителей можно как-то согласовать.
– А помада?
– Ну, в сущности, не страшно.
– А то, что вы мне не нравитесь?
– Ну, это исправимо.
– Вот и исправляйтесь.
И ушла.
Я пою… Потому что мне же надо на кого-нибудь кричать.
Кричать на людей нельзя.
На собаку нельзя – нервничает.
Даже на самого маленького из собак нельзя – инфаркты у них.
А кричать хочется для организма.
И я кричу на поезд.
На мост кричу.
Ору на Медного всадника – а-а-а-а!
Кричать хочется – а-а-а-а!
Без скандала – а-а-а-а!
Просто для здоровья – а-а-а-а!
Иди-иди, поезд – а-а-а-а!
Мчись, прись, электричка – а-а-а-а!
А по мосту перебой да-а-й…
Вот та-а-акси.
И палкой по штакетнику…
Пошла-а-а-а…
А в зеркало: – А-а-а-а… Зверюга-а-а…
Всё! Соседи стучат. А я телевизор на детскую передачу.
Он подсел за столик, где сидела симпатичная одинокая девушка над чашечкой кофе.
Он был примерно моего возраста, примерно моего роста, звали его примерно так же и говорил он примерно как я.
Ничего нового он ей не предложил.
Он угостил её вином, шоколадом.
Они познакомились.
Он заказал что-то ещё и ещё что-то и спросил телефон.
Она неожиданно громко продиктовала свой телефон и своё свободное время, и когда и куда она выезжает, и где остановится, и как её зовут, и где её искать.
Он обернулся.
Ещё человек пять записывали эти данные.
Ему опять стало тошно, потому что он опять заплатил за всех.
– До свидания, Мариночка, я пойду.
– Вы не записали мой телефон.
– Я у кого-нибудь перепишу.
В Одессе с таксистом по ночам его жена ездит.
И молоко у них, и булки, и картошка жареная, и яичница.
И она его кормит.
И ездит с ним всю ночь, а сзади пассажиры меняются.
Он в спортивном костюме.
Красивый, атлетичный.
Она блондинка тоненькая.
Всё время копается в сумке и достаёт то термос, то котлетку.
Каждую ночь.
Они вдвоём.
Они работают.
Они зарабатывают.
Они счастливы.
Я цыган, Миша.
Я полюбил её второй раз в жизни.
Я всё для неё отдам.
И она меня любит, Миша.
Я вскрикну во сне.
Вот так: «А-а!» – она схватывает.
Бил я её часто, Миша.
Чуть зубы не выбил.
Такая у меня любовь.
Мне тридцать пять, ей девятнадцать.
А он такой маленький.
Клянусь, ты бы перед смертью из его рук стакан воды не принял, Миша.
У нас до этого был вечер.
Я ему говорю: «Уйди от нас, пожалуйста, ты нам всем неприятен. Ты неприятный человек».
Вот такой он маленький.
Но умный, Миша, умный.
Можно, говорит, она меня до лестницы.
Я всё равно, говорит, уезжаю.
Откуда же я знал?
Я же интеллигентный человек.
Я сказал, пожалуйста.
Слышишь, Миша, я сказал – пожалуйста.
Откуда я знал.
Мужской и женский лагерь разделены «запреткой», проволокой.
Господа, 58-я.
Оттуда женщины рвутся.
Отсюда – мужчины.
Для неё забеременеть – лучший исход.
Она за проволокой поднимает юбку.
Он, глядя на неё, – сбрасывает в пакетик.
Пакетик перебрасывает через проволоку.
Она – в себя.
Но, говорят, это неэффективно.
Эффективнее под полом строящегося барака, куда заползали с двух сторон «М» и «Ж».
И встречались в полной темноте.
И расходились.
И никто не знал, кого он и куда.
И кто потом родился.
Вот такая она, наша родная.
Так для кого война кончилась?
