– Еще не вечер! Еще не вечер, Николай Степанович! – повторила она странные слова, и ни Гордюхин, ни она сама не представляли всего зловещего смысла произнесенного, не представляли, как далеко смогут простираться во времени и пространстве эти вроде бы случайно, в запальчивости вырвавшиеся слова. И Касатонова о них не пожалела, ни разу не пожалела. В эти секунды она почувствовала, что жизнь ее меняется круто и необратимо, она сама не представляла, что подобное возможно. Какой-то возникший в комнате легкий, холодящий ветерок вдруг коснулся ее, и озноб пробежал по телу, как предвестник событий неожиданных и заманчивых. Касатонова подняла книгу, на которую наступила невзначай, наугад раскрыла. И опять возникла перед ее глазами все та же страница – «как хороши, как свежи были розы...». В этом не было никакой мистики – после долгого пребывания в книжном шкафу однажды распахнутая наугад книга как бы надламывается в этом месте и потом охотнее всего раскрывается на засветившихся страницах. – Хотите, прочту строчку, Николай Степанович?
– Прочтите.
– Как хороши, как свежи были розы! Тургенев!
– Неплохие слова. Я бы так не смог. Мне кажется, в этих словах что-то есть, – Гордюхин чувствовал необходимость откликнуться, но чего именно ждали от него, понять не мог.
– Смысл в них просматривается, – подсказала Касатонова.
– Похоже на то. «Муму» – это он написал? Как мужик собаку утопил?
– Он.
– Хороший писатель, – одобрил Гордюхин, думая о чем-то своем. – Содержательный. Однако вернемся к нашим баранам. Надо Убахтину звонить. Дело, как говорится, пошло вширь и вглубь.
– Лишь бы оно не пошло вкривь и вкось, – заметила Касатонова.
– Согласен, – сказал Гордюхин и, положив телефон на колени, начал набирать убахтинский номер.
Балмасовская мебельная фабрика представляла собой нагромождение длинных сараев, арочных сооружений, бестолково сложенных блочных корпусов. В стороне, у бетонного забора, были сложены доски, балки, бревна, какие-то заколоченные ящики, в которых, скорее всего, могло находиться мебельное оборудование, фурнитура, гвозди, шурупы, скобы. Знай посетители роскошных мебельных салонов, в каких условиях изготовляются диваны, кресла, комоды и гардеробы, они бы не один раз задумались о долговечности своих обновок.
Но как знать, как знать, может быть, проза жизни всегда такая, всегда полупьяная, грязная, с кровью и потом, с матом и еще черт знает чем. Касается ли это мебельного производства, рождения ребенка, объяснения в любви... Везде есть яркие прожектора, воздушные разноцветные шарики, бравурная музыка, точно так же, как везде есть кровь и пот, мат и водка.
Наверно, это и правильно – чтоб ценили люди и то, и другое. Чтоб, получая одно, не забывали, что есть и другое, чтоб, погружаясь в зловонную тьму, были уверены – будет рассвет, будет солнце и роса на траве.
Касатонова медленно шла от корпуса к корпусу, в каждый заглядывала и даже не с криминальным подозрением, а с самым обычным женским любопытством. Ей действительно было интересно наблюдать, как шершавая, занозистая, сучковатая доска, сунутая в какую-то страшноватую щель со сверкающими зубьями, выходила с противоположной стороны станка гладкой, нарядной, даже праздничной. Несколько раз она не удержалась и прикоснулась к обработанной доске и ощутила исходящее от доски тепло. Не температуру деревянного изделия, а именно тепло, какое можно ощутить, пожав руку хорошему человеку.
В цехах пахло деревом, смолой, лаками. Несмотря на немытые стекла, внутри было светло и солнечно. Это ей тоже понравилось. Рабочих в цехах оказалось на удивление мало, они оказались трезвыми и занятыми, а добравшись до склада готовой продукции, она обнаружила, что диваны-то неплохие и от балмасовских кресел не отказалась бы...
Это было для нее открытием.
Она ожидала увидеть нечто безобразно-халтурное, нечто разваливающееся уже при погрузке.
Ничего подобного.
Продукция оказалась добротной.
– Надо же, – пробормотала она.
И еще одно открытие сделала для себя Касатонова – во дворе фабрики было чисто. Асфальт покрывал весь двор, пол в цехах тоже был заасфальтирован, причем на одном уровне со двором, и поэтому электрокары с заготовками без помех вкатывались в цеха, выкатывались из цехов, пересекали двор в разных направлениях, и во всем чувствовалась четкая, разумная программа.
– Простите, пожалуйста, – остановила она проходящего мимо рабочего. – Мне нужна ваша контора... Где тут все начальство сидит?
– Начальство еще не сидит... Пока, – усмехнулся рабочий, молодой парень в синем спецовочном комбинезоне.
– А что, к тому идет?
– Все в жизни к тому идет! От сумы да от тюрьмы не зарекайся! – Парень, кажется, не прочь был еще поговорить, но его окликнули, и он уже на ходу показал рукой на тяжеловесное двухэтажное здание. – Вон наша контора. Вся такая голубая.
– Это в каком смысле? – изумилась Касатонова. – Вы хотите сказать...
– Голубой краской выкрашена! – рассмеялся парень. – Не нашлось другой. Вот и вся недолга.
