– Будет память, – обронила Касатонова и тут же пожалела о своих словах – прозвучали они двусмысленно.
– О Балмасове? – жестко усмехнулась Юшкова. – У меня и без того достаточно причин помнить его по гроб жизни. Его многие будут помнить. По гроб жизни. Как последнего подонка. И я тоже, – Юшкова поставила поднос с чашками на столик. – Я тоже буду его помнить как последнего подонка.
– Вы поссорились? – это единственное, что сообразила спросить Касатонова.
– Поссорились? – расхохоталась Юшкова. – Мы прокляли друг друга. Впрочем, честно говоря, проклинала в основном я. Он только уворачивался. Так что передайте своему следователю, что у меня был повод его убить. Как, впрочем, и у многих других.
– У многих?
– Цокоцкому он уже три года не отдает пятьдесят тысяч долларов. И тот наконец понял, что уже не отдаст.
– Давно понял?
– Месяца два назад. Произошел между ними разговор, и тот понял. Да там и понимать-то особенно не нужно было... Балмасов сказал ему открытым текстом. Вертись, говорит, возвращай эти деньги как можешь, я мешать не буду. Теперь он и не сможет помешать. Пуля в затылке, тело в морге, кредиторы с носом!
– Откуда вы знаете, что пуля в затылке? – негромко, словно боясь вспугнуть осторожную птицу, спросила Касатонова.
– Понятия не имею! – беззаботно хохотнула Юшкова. – Откуда-то мне это известно. В самом деле, откуда? Может, по телевидению сообщили?
– Не сообщали, – все так же тихо, но твердо сказала Касатонова.
– Значит, скажут! Так вот, это Цокоцкий... А главный бухгалтер последний год вообще по лезвию ножа ходит.
– Это Хромов?
– Он самый. Подписал бумаги под честное слово Балмасова и вляпался. У Рыбкина, это наш главный снабженец, сожрал семью.
– Всю?
– Нет, жену. А детей выплюнул.
– И у вас тоже есть причина?
– Конечно! Я же говорила! Балмасов питался человечиной, понимаете? Он пожирал всех, кто оказывался на расстоянии вытянутой руки. Не мог отпустить человека, не высосав из него все соки! Говорю же – людоед!
– И питался человечиной?
– Ну... – Юшкова помялась. – Иногда курятиной.
– Кошмар какой-то! – убежденно сказала Касатонова. – Но если двое расстаются... Какая бы ни была причина... Это еще не повод совершать смертоубийство.
– Повод! – отрезала Юшкова. – Вполне достаточный повод. Вполне достаточный.
– Вы думаете? – со светским великодушием уточнила Касатонова.
– Уверена!
– С вами так интересно разговаривать!
– Особенно когда я говорю лишнее, да? – Юшкова пустила к потолку щедрую струю дыма.
Касатонова, еще раз взглянув на Юшкову, вдруг поняла – та находилась в состоянии легкой истерики. Да, она могла произносить слова, угощать кофе и сигаретами, рассуждать о бывшем любовнике, но при этом все в ней было обострено, все на грани какого-то срыва.
Оглянувшись на скрип двери, Касатонова увидела входящую в комнату молодую девушку. Одеяние на ней было довольно странное – пижамка вроде и была, и в то же время ее как бы и не было, поскольку все девичьи прелести просвечивались в самых заветных местах, не столько скрывая их, сколько подчеркивая и высвечивая.
– Привет, – сказала девушка и села на диван. – Все пьете?
– Все пьем, дорогая, все пьем, – кивнула Юшкова. – Моя дочь. Красавица, спортсменка и даже слегка комсомолка. А зовут ее Надежда. Наденька.
– Ты забыла сказать, мама, что я еще и наркоманка.
– Это и так видно.
Единственное, чем могла ответить Касатонова на эти милые слова, это изумленным взглядом, который она переводила с матери на дочь и обратно.
– Как я понимаю, это у вас утренняя разминка? – спросила она наконец.
– У нас и вечерняя мало чем отличается.
– И вы действительно пробовали наркотик? – спросила Касатонова не то с ужасом, не то с наивностью.
– Тоже потянуло?
– А знаете, – почувствовав к себе пренебрежение, Касатонова тут же успокоилась, ей сразу сделалось легко, она ощутила даже некоторую неуязвимость. Получив дозу презрения, она была свободна в словах, поступках, в своих мнениях и выводах. – А знаете, Куприн как-то сказал, что писатель должен побывать даже беременной женщиной. Так что наркотик для меня... не столь уж и страшное зелье. Во всяком случае, попробовать я бы не отказалась.
– Дорогое удовольствие, – сказала Надя со значением.
– Поднатужусь.
– Заметано. Мамашка... А это... Ручку-то позолотить бы.
– Возьми в сумке.
– Думаешь, там достаточно?
– Перебьешься.
– Я-то перебьюсь, но, боюсь, радости тебе от этого будет мало.
– Главное, чтоб тебе, доченька, было хорошо.
– Ты уже об этом позаботилась?
– Не переоценивай мои возможности.
– Это уже не моего ума дело, это уже дело другого ума. Следственного.
Касатонова слушала этот странный разговор матери и дочери, разговор, в котором причудливо переплетались взаимное недовольство, невнятные угрозы, намеки на что-то важное, что-то громоздкое, что стоит между ними, и не переставала изумляться. Она попеременно смотрела на своих собеседниц широко раскрытыми глазами, и не было в этих глазах ничего, кроме искреннего восхищения их умом и остро-умием.
Бросив последние свои слова, Надя поднялась и лениво прошла в ванную. Через некоторое время там зашумел душ, и Юшкова прикурила новую сигарету.
