«…
— Кусни-кусни-кусни его за палец! — сказала Лав. — А ну-ка, хоть что-нибудь на букву «ка»!
— А-а-а! — заплакала «ка», — д-д-дорогая, д-д-добрая Лав!
— Это еще откуда тут взялась «дэ»? — воскликнула Лав.
— Никакой «дэ» нет и в помине, она еще не родилась, — ответил Клэй. — Можешь быть уверена, ее и не будет. Вот «а», так та спит. Но я не «а», увы, — вздохнул он.
Ему вдруг захотелось быть «а».
Он увидел, что он с Лав с глазу на глаз, даже ресницы их сомкнулись, объединившись против переполняющей сердце печали. И они излились друг в друга.
Когда Клэй заканчивал свои бдения, глубокой ночью, он переживал в своей одинокой комнатушке великую боль, потому что Лав улетучивалась, и только чернила на пальцах напоминали о том, что она здесь была.
Ему не оставалось ничего другого, как идти к Мадж, на родительское ложе, в неуверенности, что он поднимется с него на другое утро. Ему было холодно-холодно.
Мадж повернулась к нему и сказала:
— Клэй, я поругалась с мистером Тезорьеро из-за турнепса. Сказала ему: как вы можете рассчитывать, что у вас будут покупать такие дохлые овощи.
Но Клэй уже спал; в то утро он и в самом деле, впервые за много лет, не поднялся с постели, когда по дому разнеслись металлические трели будильника.
Клэй Скеррит продолжал ходить на таможню. К нему уже там привыкли, привыкли даже к его длинным патлам.
Когда Клэю вздумалось как-то раз наведаться к мистеру Мак-Джилливри, его встретил там какой-то молоденький итальяшка:
— Нет его! Нет! Мак-Джилливри помер. Когда ж это будет-то? Лет пять назад. Или шесть.
И Клэй ушел.
То, что это должно было когда-нибудь случиться с Мак-Джилливри, вполне естественно. Неестественно было все вокруг. Эти притворщики-дома. Этот вспученный асфальт.
И он увидел тонкий каблучок, застрявший в трещине, который пытались выдернуть. Увидел обладательницу. Увидел. Увидел.
Она обернулась и сказала:
— Да, хорошо вам. На низких каблуках. Проваливай.
И продолжала выдергивать каблук.
— Но, Лав! — Он протянул к ней руки.
На ней был свитер из медовых сот.
— Ну! — сказала она и рассмеялась.
— Значит, ты так вот?
— Да, вот так!
У него дрожали руки, ее можно было ухватить за серенький цвета овсянки свитер.
— Вот еще не хватало стоять тут болтать посреди Военной Дороги с каким-то патлатым кретином. Хотя бы даже и с тобой!
— Давай говорить разумно!
— Что значит разумно?
Он не мог объяснить ей этого. Как если б она спросила, что такое любовь.
— Ты что, знать меня не желаешь? — спросил Клэй.
— Я тебя знаю, — ответила она с той безразличной точностью, с какой катер пришвартовывает к причалу. — Мне надо идти.
И продолжала крутить каблук.
— Я ведь шел за чем-то, — припомнил Клэй. — Что же это такое было? Может, семечки для попугая?
— Может, моя тетка Фанни?
Она выдернула, наконец, каблук, асфальт треснул и осел ровными шуршащими клочьями черной бумаги.
Если б только он мог объяснить, что любовь нельзя объяснить.
Женщины сновали вокруг, в пальцы их впивались перстни и ручки тяжелых сумок. Одна вела на поводке овчарку с корзинкой в зубах, не ведая хлопот.
Было субботнее утро. Клэй пошел домой.
Вечером после ужина, состоявшего из поджаренных макарон, по причине того, что они все еще выплачивали «за технику», Мадж сказала:
— Клэй, я видела сон…
— Не надо! — крикнул Клэй. Куда ему было деться? Теперь уже некуда. Разве что в понедельник на таможню. Хоть бы поскорее туда попасть. Отточить карандаши. Положить перед собой с одной стороны коробочку со скрепками, с другой ластик.
И вот тогда-то и случилось то, чего он боялся.
Лав стала следовать за ним и на таможню.
Никто бы не обратил на это особенного внимания, потому что мало ли женщин приходило ежедневно на таможню вызволять свои вещи. Только ни одна из них не устремлялась так вот прямо к столу мистера Скеррита, ни одна не вырастала так внезапно перед ним в своем сереньком свитере с крупными ячейками.
Со своими острыми, мелкими, смеющимися зубами.
— Ну что? — сказала она. — Не ожидал?
Это была до такой степени она, Клэй боялся, что она выскользнет из своего свитера. Он сидел, опустив глаза на письмо от Дулей и Манна из агентства по импорту касательно пропавшего «бехштейна».
— Послушай, Лав, только не здесь, — сказал он. — Я тут никак не могу разыскать пианино.
— Пианино? Да мало ли их на свете! Ты не должен отыгрываться за них на мне.
— Может быть, ты и права, — ответил он.
— Права! Даже если и не права. Даже если я вдрызг не права.
Она положила сумочку к нему на стол.
— Если кто тут и будет играть, так это я.
Совершенно явственно из-за угла застекленного кабинета мистера Арчболда выскользнуло старое черное пианино и следом за ним — обтянутый дырявой кожей круглый табуретик, из прорех которого торчала набивка. Лав была довольна. Засмеялась, присела к пианино и стала наигрывать блестящую грустную джазовую мелодию. Она играла и играла. Ее маленькие руки летали и резвились на клавишах. Музыка сочилась изо всех щелей старого, изъеденного морем пианино.
