— Господин комендант, вы слышали желание гарнизона. Вы сражаетесь против его величества нашего короля, а почти все мы не знали, что нас вербуют для войны против такого неприятеля. Кто-нибудь из находящихся здесь храбрецов, принужденный таким образом действовать против своего убеждения, мог бы во время приступа ошибиться в направлении выстрела и всадить вам пулю в лоб; но мы истинные солдаты, а не подлецы, как вы несправедливо сказали. Так вот мнение мое и моих товарищей — мнение, которое мы почтительно передаем вам. Верните нас королю, или мы сами вернемся к нему.
Речь эта была встречена общим «ура!», показывавшим, что если не весь гарнизон, так большая его часть согласна со словами Фергюзона.
Ришон понял, что все кончено.
— Я не могу защищаться один, — сказал он, — и не хочу сдаться. Если солдаты оставляют меня, так пусть кто-нибудь ведет переговоры, как он хочет и как они хотят, но не от моего имени. Я хочу только одного — чтобы были спасены те храбрецы, которые мне еще верны, если только здесь есть такие. Говорите, кто хочет вести переговоры?
— Я, господин комендант, если только вы мне позволите и товарищи удостоят меня доверием.
— Да, да! Пусть ведет дело лейтенант Фергюзон! Фергюзон! — закричали пятьсот голосов, между которыми особенно были слышны голоса Барраба и Карротеля.
— Так ведите переговоры, сударь, — сказал комендант. — Вы можете входить сюда и выходить из Вера, когда вам заблагорассудится.
— А вам не угодно дать мне какую-нибудь особенную инструкцию, господин комендант?
— Свобода для моих людей.
— А вам?
— Ничего.
Такое самопожертвование образумило бы людей только сбитых с толку, но гарнизон Ришона был еще и подкуплен.
— Да! Да! Свободу для нас! — закричали солдаты.
— Будьте спокойны, господин комендант, — сказал Фергюзон, — я не забуду вас при капитуляции.
Ришон печально улыбнулся, пожал плечами, воротился домой и заперся в своей комнате.
Фергюзон тотчас явился к роялистам; но маршал де Ла Мельере ничего не хотел решать, не спросив королеву; а королева выехала из домика Нанон, чтобы не видеть позора армии (как она сама говорила), и поселилась в либурнской ратуше.
Маршал приставил к Фергюзону двух солдат, сел на лошадь и поскакал в Либурн. Он приехал к Мазарини, думая сообщить ему важную новость; но при первых словах маршала министр остановил его обыкновенной своей улыбкой.
— Мы все это знаем, монсу маршал, — сказал он, — дело было сделано вчера вечером. Вступите в переговоры с лейтенантом Фергюзоном, но о господине Ришоне договаривайтесь только устно.
— Как только устно?! — вскричал маршал. — Но ведь мое слово стоит писаного акта, надеюсь?!
— Ничего, ничего, монсу маршал. Его святейшеством папой мне дано право освобождать людей от клятвы.
— Может быть, — отвечал маршал, — но ваше право не касается маршалов Франции.
Мазарини улыбнулся и жестом показал маршалу, что тот может ехать обратно.
Маршал в негодовании возвратился в лагерь, выдал Фергюзону охранную грамоту для него самого и его людей, а в отношении Ришона дал только слово.
Фергюзон вернулся в крепость и за час до рассвета покинул ее со своими товарищами, передав Ришону устное обещание маршала. Через два часа Ришон увидел в окне вспомогательный отряд, который вел к нему Равайи, но тут в комнату вошли люди и арестовали коменданта именем королевы.
В первую минуту храбрый Ришон обрадовался. Если б он остался на свободе, принцесса Конде могла подозревать его в измене, но арест подтверждал его верность.
Надеясь на это, он не вышел из крепости вместе с солдатами, а остался один.
Однако вошедшие, вопреки его ожиданиям, не удовольствовались тем, что взяли у Ришона шпагу. Когда он был обезоружен, четыре человека бросились на него, загнули ему руки за спину и связали их.
При таком бесчестном поступке Ришон оставался спокойным и покорным судьбе. Он обладал крепкой душой, этот предок народных героев восемнадцатого и девятнадцатого веков.
Ришона доставили в Либурн и привели к королеве, которая гордо осмотрела его с головы до ног; к королю, который взглянул на него жестоко; и к Мазарини, который сказал ему:
— Вы вели большую игру, монсу Ришон.
— И я проиграл, не так ли, монсеньер? Остается узнать, на что мы играли?
— Боюсь, что вы проиграли голову, — сказал Мазарини.
— Сказать герцогу д’Эпернону, что король желает видеть его! — вскричала королева. — А этот человек пусть ждет здесь суда.
И, взглянув на Ришона с величайшим презрением, она вышла из комнаты, подав руку королю. За нею вышли Мазарини и все придворные.
Герцог д’Эпернон прибыл в Либурн уже час назад, но, как по-настоящему влюбленный, старик прежде всего поехал к Нанон. Находясь в глубине Гиени, он узнал, как храбро Каноль защищал остров Сен-Жорж, и теперь, по-прежнему полный доверия к своей любовнице, он поздравил Нанон с поведением ее дорогого брата, лицо которого (по простодушному признанию герцога) не выражало ни такого благородства, ни такой храбрости.
