— Хорошо, хорошо, — сказал герцог, — господина Ришона повесят высоко и быстро, и он узнает, что значит клеветать на женщин.
— Но, — вскричала Нанон, схватив герцога за руку и собрав последние силы, — но этот несчастный не виноват, он, может быть, храбрый солдат, может быть, честный человек… Вы, может быть, убиваете невинного!
— О нет, нет, вы очень ошибаетесь, дорогая моя, он подделывал подписи и клеветал. Впрочем, он комендант Вера, стало быть, государственный изменник. Мне кажется, если он виновен только в этом преступлении, то и этого довольно.
— Но ведь маршал де Ла Мельере дал ему слово?
— Он говорил это, но я ему не верю.
— Почему маршал не объяснил суду такое важное обстоятельство?
— Он уехал за два часа до того, как обвиняемый предстал перед судьями.
— Боже мой! Боже мой! — вскричала Нанон. — Сударь, что-то говорит мне: этот человек невиновен, и его смерть навлечет несчастье на всех нас!.. Ах, сударь, во имя Неба… вы всемогущи… Вы уверяете, что ни в чем не отказываете мне… Пощадите же для меня этого несчастного!
— Невозможно, Нанон! Сама королева осудила его, а где сама королева, там нет иной власти.
Вздох Нанон прозвучал стоном.
В эту минуту Ришон вышел на площадь; его подвели, все еще спокойного и хладнокровного, к перекладине, под которой висела веревка. Тут уже стояла лестница, ожидавшая его.
Ришон взошел на нее твердым шагом, благородная голова его возвышалась над толпой; он смотрел гордо и с презрением. Палач надел ему на шею петлю, и глашатай громко прокричал, что король совершает правосудие над простолюдином Этьеном Ришоном, клеветником и изменником.
— Мы дожили, — сказал Ришон, — до таких времен, что лучше быть крестьянином, как я, чем маршалом Франции.
Едва успел он выговорить эти слова, как из-под него выбили подставку, и его трепещущее тело закачалось под роковой перекладиной.
Ужас заставил толпу рассеяться, она не вздумала даже закричать: «Да здравствует король!», хотя всякий мог видеть в окнах короля и королеву, Нанон обхватила голову руками и убежала в самый дальний угол своей комнаты.
— Ну, — сказал герцог, — что бы вы об этом ни думали, Нанон, я считаю, что эта казнь послужит добрым примером; когда жители Бордо узнают, как мы вешаем их комендантов, посмотрим, что они сделают!
Подумав, что они могут сделать, Нанон хотела что-то сказать, раскрыла уже рот, но у нее вырвался страшный крик; она подняла обе руки к небу, как бы моля Бога, чтобы смерть Ришона осталась без отмщения. Потом, как будто все силы ее истощились, она рухнула на пол.
— Что такое? — вскричал герцог. — Что с вами, Нанон? Что с вами? Можно ли приходить в такое отчаяние оттого, что на ваших глазах повесили какого-то мужика? Милая Нанон, встаньте, придите в себя!.. Но, Боже мой!.. Она без сознания… а жители Ажена уверяли, что она бесчувственная… Эй, люди! На помощь кто-нибудь! Скорей нюхательной соли! Холодной воды!
Герцог, увидев, что никто не является на его крик, сам побежал за солью; люди не могли слышать его, вероятно, потому, что все еще были поглощены зрелищем, которым только что бесплатно угостила их щедрость королевы.
В то время как в Либурне происходила страшная драма, о которой мы только что рассказали, виконтесса де Канб сидела за дубовым, с гнутыми ножками столом. Рядом с нею стоял Помпей и составлял нечто вроде описи ее имущества. Она же писала к Канолю следующее письмо:
