— Сестра моя, есть только один способ идти к Богу, — ответила монахиня, увлекаемая собственным отчаянием. — О чем вы сожалеете? Что вы оплакиваете? Чего вы просите? Свет оскорбил вас, дружба предала вас, у вас иссякло золото, и вот временная, преходящая горесть показалась вам горестью вечной и непреходящей. Ведь не правда ли, вот вы сейчас страдаете и убеждаете себя в том, что вечно будете так же страдать? Но ведь это все равно, как если бы человек, глядя на свою зияющую рану, уверил бы себя в том, что она никогда не заживет. Вы ошибаетесь: всякая рана, если она не смертельна, заживает. Переносите же страдание, дайте ему идти своим путем. Ведь если вы выздоровеете и увидите, что вы прикованы к нам, тогда для вас настанут новые страдания, и они будут уже действительно вечны, беспощадны, неслыханны. Сквозь монастырскую ограду вы будете видеть свет, в который вам уже нельзя будет вернуться. Тогда вы проклянете день, в который за вами затворилась ограда этого святого убежища, что вы называете остановкой по пути на Небо. Может быть, то, что я говорю вам, не совсем согласуется с нашим уставом, я еще так недавно стала аббатисой, что не успела вполне освоиться с ним. Но мои слова идут от моего собственного сердца, и то, что я говорю, я вижу каждую минуту, не во мне самой, слава Богу, а вокруг себя.
— О нет, нет! — воскликнула незнакомка. — Для меня мир больше не существует, я утратила все, что побуждало меня любить его. Будьте спокойны, матушка, я никогда не буду жалеть о нем. О, я это знаю наверное!.. Никогда!
— Значит, то, что терзает вас, действительно очень серьезно? То, что вы утратили, не иллюзия, а нечто действительное и важное? Вы лишились мужа, ребенка… друга? О, если так, то я глубоко жалею вас, сударыня, ибо сердце ваше ранено насквозь и боль ваша неизлечима. Тогда приходите к нам, сударыня. Господь утешит вас. Он заменит нами, составляющими одну большую семью, одно стадо, у которого он пастырь, друзей или родственников, утраченных вами, и, — добавила монахиня тихим голосом, — если и не вполне примирит вас с судьбой — а это ведь тоже возможно, — то оставит вам хоть то последнее утешение, что вы будете плакать вместе со мной, пришедшей так же, как и вы, искать здесь утешения и все еще не нашедшей его.
— Увы! — воскликнула незнакомка. — Такие ли слова должна была я услышать? Так ли утешают несчастных?
— Сударыня, — сказала настоятельница, простирая руку к молодой женщине и как бы отстраняя от себя упрек, с которым та обратилась к ней, — не говорите в моем присутствии о несчастье. Я не знаю, кто вы, не знаю, что с вами приключилось, но вы не знаете, что такое несчастье.
— О, — вскричала незнакомка с таким скорбным выражением, что аббатиса вся затрепетала, — вы правы, вы меня не знаете, матушка! А если бы знали, то не говорили бы со мною таким образом. Но ведь вы и не можете судить о моих страданиях, для этого надо было бы, чтобы вы сами перенесли то же, что и я. А пока примите меня, приютите меня, отворите передо мной двери дома Божьего. Мои слезы, мои вопли, моя постоянная тоска покажут вам, что я действительно несчастна.
— Да, — сказала настоятельница, — по вашему тону, по вашим словам я вижу, что вы потеряли человека, которого любили. Не так ли?
Незнакомка зарыдала, ломая себе руки.
— О да, да! — сказала она.
— Ну хорошо, — сказала аббатиса, — если хотите, войдите сюда. Только предупреждаю вас на тот случай, если ваши страдания так же велики, как мои, о том, что вы найдете в этом монастыре вечные, безжалостные стены, которые вместо того, чтобы направлять наши мысли к Небу, куда они должны возлетать, будут непрестанно устремлять их к земле, от которой будут вас отделять. Там, где кровь обращается, пульс бьется, сердце любит, там ничего не потухает. Как ни отделены мы от мира, как ни кажется нам, что мы скрыты, мертвые призывают нас из глубины своих могил. Зачем же вы покинете могилы ваших дорогих усопших?
— Потому что все, что я любила в этом мире, находится здесь, — ответила незнакомка сдавленным голосом, упав на колени перед настоятельницей, которая ошеломленно смотрела на нее. — Теперь вы знаете мою тайну, сестра моя; теперь вы можете оценить мои страдания, мать моя. Я молю вас на коленях. Вы видите мои слезы. Примите жертву, которую я приношу Богу, окажите милость, о которой я вас молю. Его похоронили здесь, в церкви Пезака. Дайте мне плакать на его могиле, которая находится здесь.
— Здесь? Какая могила? О ком вы говорите? Что вы хотите сказать? — воскликнула настоятельница, отступая перед этой коленопреклоненной женщиной, на которую смотрела почти с ужасом.
— Когда я была счастлива, — продолжала незнакомка таким тихим голосом, что он почти заглушался шелестом ветвей от дуновения ветра, — а я была очень счастлива, — меня звали Нанон де Лартиг. Теперь узнаете ли вы меня и знаете ли, о чем я молю вас?
Аббатиса вскочила с места, словно подброшенная пружиной и одно мгновение стояла безмолвная и бледная, подняв глаза к небу и сжав руки.
