— Когда протрезвеет, — уточнил он.
— Под моим началом около ста душ и, поверьте, ваша Верочка из них всех — самая трезвая.
— В каком смысле?
Лена скользнула к нему под покрывало, обвилась плющом.
— Нет, ты правда ничего не понял?
— А что я должен был понять?
— Что я тебя давно хочу, например?
— Ну это я, положим, понял.
— Понял, ага. Когда все разбежались и оставили нас вдвоем.
— Все? Ты хочешь сказать.
— Да, и твой Верунчик — первая. Завотделением в Институте красоты — да об этом любая баба может только мечтать. Я ж говорю, в чем в чем, а в трезвости твоей женушке не откажешь.
— Так что вас, собственно, больше заело — что жена наставила вам сослагательные рога (неопровержимых доказательств у вас, как я понял, нет) или что она одолжила вас на вечер своей патронессе?
— По-вашему, не мерзость?
— А вы утешайтесь тем, что одна мерзость уравновешивает другую. Она — вам рога, вы — ей. хотя, наверно, трудно наставить женщине рога, судя даже по медицинской литературе. Возможно, вы были первый, кому это удалось.
— Эти лавры я бы с удовольствием уступил вам.
— Вот оно что. Двойная, значит, обида. Без меня меня «женили», да еще так неудачно. Ну что вам сказать? Ну. считайте, что у вашей жены плохой вкус по этой части. Остается надежда, что в следующий раз вы будете вместе выбирать для вас любовницу, и с большей ответственностью. Надежда-то, Олег Борисович, остается?
— У меня есть неопровержимые доказательства, — угрюмо варил какую-то свою мысль Огородников.
— Что? Какие доказательства? — не врубился Раскин.
— Что она мне тогда наставила. изменила, в общем.
— Но ведь этот… бородатый… вы сами говорили, привез ее домой. Сдал, так сказать, с рук на руки вашей дочери.
— И за то, что он ее подбросил до дому, она, по-вашему, пригласила его на мои именины?
— На ваши именины? — Раскин не сумел скрыть своего изумления. — Бородатого?
— То есть я не знаю, был ли он, но она его пригласила.
— Постойте. Как «не знаете»? А где же были вы?
— Я? — невесело усмехнулся Огородников. — Известно где.
Дом без хозяина выглядел, в общем-то, так же, как и при нем, — звон гитарного «металла», препирательства, бестолковщина.
— Тина!
— Чего тебе?
— А повежливее нельзя? Позвони отцу!
— Че-во?
— Отцу, говорю, позвони!
— Ладно.
— Скажи, к шести все соберутся. К шести, слышишь? — кричала Вера из кухни, занятая в основном тем, что мешала своим подружкам, сестричкам-косметичкам, готовить.
— Не глухая.
— Что? — не расслышала Вера.
— Да пошла ты, — пробурчала дочь.
— Да не в полпятого, а в шесть!
— По буквам, — включилась боевая Верина подружка: — Шашлычок с витамином Е, Солянка с Трюфелями, ну и смягчить это дело чем-нибудь покрепче. Ш-Е-С-Т-Ь.
— А я бы — нет, я бы. — Вера задумалась. — Шубу Енотовую, Сапоги.
Тина, набравшая номер телефона, закричала:
— Не отвечает!
— Выключил. Ну, паразит! Интересно, почему я за всех должна отдуваться?
— Потому что везде хочешь поспеть одной, — Тина выразительно шлепнула себя по заднице, — на три ярмарки. Вот теперь и отдувайся.
Дверь за дочерью закрылась.
Огородников откинулся на спинку кресла, глаза его были закрыты. Он сидел один в большой, со вкусом обставленной квартире. Из стереоколонок мягко звучал уже знакомый нам хрипловатый голос, и ему эхом вторил другой:
Он был словно в трансе. Иногда он продолжал шевелить беззвучно губами, хотя ему, вероятно, казалось, что он поет. А то вдруг снова «просыпался», обретая голос.
