— И на том спасибо. Надеюсь, в другом деле ты пощедрее будешь.
Пьют они водку, а я попросила себе чаю — чайник на печурке стоял, хозяин мне налил кружку. Сидим, пьем. Они о чем-то своем беседуют, я о своем думаю.
Выпили они одну бутылку, шофер и говорит:
— Теперь поспим, а вторую после этого прикончим. Глядишь, мадам после-то и разговорчивей станет, и новую закусь подбросит.
Поднимается он со скамейки, подходит к двери во вторую комнату и распахивает ее ногой:
— Силь ву пле, мадам, как говорят в хорошем обществе. Прошу раздеваться и раскладываться. Я вхожу, вижу одну койку и спрашиваю:
— А вы где же ляжете? Или тут еще есть помещение?
— Зачем такая роскошь? Мы со Степой по очереди будем, нам не впервой.
И начинает он раздеваться, поглядывая на меня с недоброй ухмылкой. Тут я окончательно поняла, что он задумал.
— Что вы собираетесь делать?
— Что хочу и сделаю, то и собираюсь. Не одетым же на бабу лезть.
Подходит он ко мне, опешившей, хватает за плечи и швыряет на койку. Я в слезы, прошу отпустить, не трогать. А он сдавил мне горло и шипит.
— Замолчи и не вертухайся! А то сейчас враз прикончу, в лес сволоку и там волкам на съедение брошу, как последнюю падаль!
И такая лютая-лютая в его голосе ненависть ко мне, что я обмерла от ужаса: в жизни меня никто так не ненавидел! Пытаюсь я что-то сказать, объясниться, а он мне подушку на лицо накинул:
— Молчи, а то сейчас задохнешься, падаль!
Сделал он свое дело быстро и будто с отвращением. И это тоже было непонятно, унизительно и страшно. Тотчас встал, оделся и отворил дверь в первую комнату.
— Степа, я ее сделал. Можешь ты теперь идти.
Тут я вскочила и с ревом бросилась к своей одежде, и ору им:
— Негодяи! Насильники! Бандиты!
А шофер хохочет:
— Это ты верно, бабка! Мы для вас и негодяи, и насильники, и бандиты. Все это мы уже слышали и наслушались со Степой, было дело.
Тут этот Степа вдруг говорит:
— Оставь ее, Коля. Что-то меня сегодня на ментовское тело не больно тянет. Давай-ка ты ее и вправду отвези на шоссейку, там подберет кто-нибудь. Да смотри, чтобы она дорогу и номер машины не запомнила! А то приведет еще гостей дорогих, хлопот не оберешься.
— Ладно. Только сначала я в ее «сидорах» пошурую. Надо с нее за работу взять! Не задарма же я ее.
Тут он хватает мои сумки и начинает выкладывать их содержимое на стол. А я стою и жду, равнодушно смотрю на этот грабеж: мне уже все равно. Он же все на две кучи раскладывает и приговаривает: «Это нам, это ментам, это опять нам…» Достает он кусок сала, пакет с чесноком и озадаченно на меня смотрит:
— А ты чего ж это в Барашево везешь из Москвы чеснок да сало? Свое, что ль, кончилось к зиме? Этого-то добра у вас всегда хватало, а не хватало, так из зэковских посылок пробавлялись».
И тут я, поскольку мне уже все равно, отвечаю правду:
— Мужу везу, в лагерь.
— Что?! Так он у тебя сидит?
— Сидит.
— Так ты не ментовка?! Я качаю головой.
— И муж у тебя зэк? Я киваю.
— Погоди. Что же ты соврала, что живешь в Барашеве? Там ведь одни менты живут…
— Я думала, что безопасней назваться местной.
Тут шофер этот, Коля, за голову схватился:
— Ах ты, дура-дуреха! Что же ты наделала и на что меня толкнула? Жену брата-зэка я обидел!
Подошел он ко мне, за плечи взял, в глаза смотрит, а у самого слезы по щекам бегут.
— Прости меня, прости, родная! Сама ж ты меня в заблуждение ввела, я ж с тобой как с ментовкой поступил, не по охоте, а по злобе… Простишь ли меня?
Вижу я, что слезы у него не пьяные, искренние слезы. Поняла я, что все, что случилось со мной, не мне предназначалось… Тут я, конечно, от этого еще пуще заревела. А Степан нас обоих успокаивает:
— Ладно вы, ребята! Птичий грех не грех, а обида ведь нечаянно вышла. Прости ты его, а то ведь он замается. И меня прости, если не то слово сказал или чем обидел.
Простила я их, женщины. Не сразу, а простила. И в слезах уснула на той самой кровати. Больше-то негде было, а я с ног валилась от всего пережитого.
Утром шофер Коля разбудил меня и отвез до самого лагеря. На прощание просил мужу ничего не говорить:
— Переживи уж сама, не расстраивай парня. А меня еще раз прости. Ну, счастливого вам свидания!
Конечно, я Славе ничего не сказала. Решила я это в собственной душе похоронить, одна справиться.
А через три дня, когда кончилось наше свидание и пошла я на ту самую «кукушку», увидела я неподалеку от лагеря Калину машину: поджидал он меня, чтоб довезти до Потьмы к поезду в Москву. «Кукушку» мне еще ждать и ждать пришлось бы. А он с самого раннего утра меня сторожил, хотел этим обиду загладить.
