Сама мадам Мерль, точно фрейлина принцессы, странствующей инкогнито, едва за ней поспевала. Она явилась по приглашению Изабеллы и оказывала всяческую моральную поддержку, придавая вояжу приличествующее достоинство: исполняла свою роль с тактичностью, которой от нее и ожидали, держась в тени и приняв положение попутчицы, чьи издержки щедро оплачиваются. Ситуация, однако, была более чем терпимая, и те, кто встречал эту замкнутую и в то же время поразительную пару, затруднились бы определить, кто из них патронесса, а кто клиент. Сказать, что при ближайшем знакомстве мадам Мерль оказалась лучше, значит почти ничего не сказать о том, какое впечатление она произвела на подругу, находившую ее поначалу очень общительной и непринужденной. Под конец трехмесячного знакомства Изабелла узнала ее лучше; а еще восхитительная женщина наконец исполнила обещание рассказать свою историю с собственной точки зрения – событие тем более желанное для Изабеллы, поскольку сию повесть она слышала только в изложении других людей. Звучала она очень грустно, и речь в ней шла о покойном месье Мерле, заядлом, можно сказать, авантюристе, который, впрочем, поначалу выглядел вполне приличным человеком и много лет назад воспользовался молодостью и неопытностью будущей супруги, в каковые качества те, кто знал ее ныне, без сомнений, поверить бы решились с большим трудом. История полнилась поразительными и печальными событиями, и компаньонке мадам Мерль оставалось только удивляться, как человек такого богатого жизненного опыта сумел сохранить свежесть, интерес к жизни. Впрочем, ей удалось очень хорошо и близко узнать, что же эта свежесть мадам Мерль собой представляет: она походила на некий ремесленный навык, применяемый несколько машинально и убираемый в футляр, как скрипка виртуоза, накрываемый попоной и взнузданный, как фаворит на скачках. Изабелла не стала любить мадам Мерль меньше, но один уголок покрова так и оставался спущенным: старшая подруга как будто оставалась этакой актрисой, обреченной показываться в костюмированной роли. Однажды она сказала, что прибыла издалека, что принадлежит «старому-старому» миру, и Изабеллу с тех пор не покидало впечатление, будто она – продукт совершенно иного морального и общественного строя и выросла под иными звездами.
У принципов мадам Мерль было иное основание. Само собой, цивилизованные люди нравственны примерно одинаково, однако наша юная леди чувствовала, что ценности подруги устарели или, как говорят торговцы, упали в цене. По молодости она сама считала, будто мораль, отличная от ее собственной, ниже сортом. Сие убеждение помогало от случая к случаю распознавать проблески жестокости, кривинку в беседе с тем, кто утонченную доброту возвел в ранг искусства и кому не с руки было спускаться с вершины нравственности на исхоженные улочки лукавства. Представления о том, чем руководствуются люди, мадам Мерль в определенном смысле могла почерпнуть при дворе какого-нибудь увядающего королевства, и о некоторых из них наша героиня слыхом не слыхивала. Вообще, не знала она многого; впрочем, есть на свете то, о чем лучше и не знать. Раз или два она по-настоящему пугалась и, не сдержав чувств, восклицала: «Господи, помилуй ее, она меня не понимает!» Казалось бы, абсурдное, это открытие потрясало и утягивало в омут негодования, вызывая дурное предчувствие. Негодование, однако, помогла смягчить сама же мадам Мерль – проявив недюжинный ум, и тогда приливная волна доверия Изабеллы поднялась до наивысшей точки. Однажды мадам Мерль заявила, что если дружба более не крепнет, она немедленно идет на спад, и нет никакой точки равновесия между тем, когда тебе кто-то нравится больше или меньше. Иными словами, симпатии не стоят на месте, они либо растут, либо уменьшаются.
Так или иначе, в те дни романтические чувства нашей девушки разгулялись не на шутку, и выходов для них нашлось бы с тысячу. Я намекаю не на душевные порывы, разбуженные созерцаньем пирамид по ходу экскурсии в окрестности Каира, или разрушенных колонн Акрополя, стоя среди которых Изабелла устремляла взор в сторону Саламинского пролива. Нет, эти эмоции, глубокие и непроходящие, Изабелла увезла с собой. Из Египта и Греции она вернулась в конце марта и опять остановилась в Риме. Спустя несколько дней из Флоренции приехал Гилберт Осмонд и загостился на три недели, в течение которых тот факт, что Изабелла остановилась в доме мадам Мерль, его старинной подруги, сделал практически неизбежными их ежедневные встречи. Когда приблизился конец апреля, Изабелла написала миссис Тушетт, сообщая, что с радостью примет сделанное ей ранее приглашение и отправится с визитом в Палаццо Крешентини. Оставив мадам Мерль в Риме, Изабелла застала тетушку одну. Ральф так и не вернулся с Керкиры, однако же его со дня на день ожидали во Флоренции, а Изабелла, которая не видела кузена вот уже больше года, приготовилась оказать ему самый горячий прием.
