— Ты — эгоистка, Киса, — твердо сказала Айседора. — Ты думаешь только о себе. А нужно думать о других. Ну скажи, зачем ты сделала больно этому молодому человеку? Вот уж не думала, что ты такая бесчувственная! Он хотел видеть тебя необыкновенной, неповторимой, а ты все испортила своими откровениями. Может, даже сломала человеку жизнь… Оставь в покое свои истины! Правдиво о себе рассказывай на приеме у врача и во время визита к портнихе. А для всех остальных — красивая…
— Ложь? — не удержалась от высказывания Киса.
— Опять ты за свое! Почему ложь? Красивая… иная реаль ность. И я научу тебя ее создавать. Главное, чтобы она была нужна не только тебе, но и окружающим.
Киса хмыкнула:
— А зачем она им нужна? Ну, самой себе — понятно. А другие в этом вроде бы никак не заинтересованы…
— Ах, какая же ты, Клавка, неотесанная! Ничего-то ты не знаешь, — мудро вздохнула Айседора. — Мужчинам нравится думать, что их избранница пользуется оглушительным успехом. У них вообще стадное чувство очень развито. А женщинам приятно осознавать, что уж если тебя-то все считают хорошенькой, то сами они — просто прекрасны. И вообще, пару дней потренируешься и сама себе поверишь!
Киса утерла слезы и бросила взгляд в зеркальную глубь. Возможно, оттого что взор затуманился, ей почудилось в своем облике что-то незнакомое и романтическое.
Тренироваться начали в кафе, неподалеку от офиса. В слабоосвещенном зале Айседора, увешанная бусами, как божок туземного племени, зорко озиралась по сторонам. Наконец она схватила одеревеневшую от напряжения Кису за руку и ужасающе громко зашептала:
— Смотри, смотри, как этот тип тебе подмигивает!
Киса оглянулась и увидела лысого гражданина, который безуспешно пытался привлечь внимание официанта. Потом она подумала, сколько времени потратила на макияж, и пришла к выводу, что вполне способна вызвать реакцию в виде выпученных глазок и подскакивания на стуле.
— Боже, какой нахал! — закатила глаза Айседора и потребовала: — Бежим отсюда, а то набросится!
Позже в отделе, после обеденного перерыва, подружки взахлеб наперебой щебетали о том, как какой-то новый русский влюбился в Кису с первого взгляда, пытался ее умыкнуть из кафе, но был остановлен доблестным ОМОНом. Реакция сослуживцев потрясла Кису. Вместо того чтобы сказать: «Какой бред!» — женщины с уважительным вниманием поинтересовались тоном ее помады, а мужчины предложили посещать кафе в их компании, дабы избегнуть новых посягательств.
Так началась ее новая жизнь. Уже через день Киса с грацией молодого слоненка задирала ножку и нагло утверждала, что для ее французской ступни невозможно подобрать туфли… Она беззастенчиво врала, что ее турецкое платье куплено в Испании и привезено для нее специально. А самое главное — она, Клавдия Алексеевна Кисина, прекратила открывать на себя глаза мужчинам.
Теперь она старалась их прикрыть легким касанием теплой ладошки: «Ах, мои непокорные кудри…», «Когда у женщины такая нежная кожа, как у меня…», «Тот мой поклонник, что застрелился…»
Все эти и еще сотня подобных фраз вытеснили из ее лексикона непреложные «если честно» и железобетонные «по правде сказать». Вы не поверите, но уже через два месяца Киса вышла замуж. И ее муж уверен, что его жена — высокая, длинноногая блондинка. Киса тоже в этом уверена.
Вам кажется, что автор приврал? Кто знает, кто знает… Но ведь вам понравилось?
Майк Лельский был тем русским, который быстрой езды не любит. Обычно он предпочитал ехать неспешно, обозревая окрестности и прислушиваясь к новой песне внутри себя. Но сейчас нещадно гнал свою старенькую «мазду», потому что спешил на встречу Нового года. Впервые за его тридцать лет он должен был встречать этот праздник с женой. Ни гололеда, ни заносов не было, ибо зима стояла какая-то, прости Господи, европейская. Вокруг тянулись голые перелески и скудно прикрытые снегом поля. Дорога была довольно глухая, как говорили местные, «грейдер», что означало колею, присыпанную гравием. Иногда, дымя и содрогаясь, проползал какой-нибудь трактор. Лельский их побаивался: пьяный тракторист — истинный хозяин здешних дорог. Но накануне праздника тракторов было немного, а прочий транспорт попадался еще реже.
Майк возвращался с очередного фестиваля. По нынешним временам это была единственная возможность выступать перед большой аудиторией. Лельский являлся автором и исполнителем очень странных песен. «Лешачья музыка» — называл их один критик. И правда, голос Майка имел редкий резкий тембр, и пел он свои произведения народным горловым звуком. Иногда его голос взмывал в такие верхи, что походил на пронзительный визг, иногда опускался до бархатных низов. Двенадцатиструнка Лельского выдавала монотонный завораживающий аккомпанемент. И весь этот рык вперемешку с визгом публике нравился. Некоторая похабность текстов оценивалась знатоками как исполнение заветов Пушкина, а простой народ веселила. Впрочем, Майк бывал не чужд и лирике, выдавая изредка баллады, исполненные беспощадной сентиментальности.
