С помощью мужа за годы нашей очень удачной совместной жизни я поняла, что скандал — это высокое искусство. Но не будете же вы ежедневно слушать девятую симфонию Бетховена? Скандалить нужно редко, но красиво. Определив причину и выбрав повод. Причиной может служить общее потепление климата или частное похолодание мужа, а поводом — что угодно, хотя бы невымытая тарелка.
Еще полезно крупно поссориться из-за пустяка, а потом спокойно попросить о чем-нибудь серьезном. Я никогда не забываю красиво упаковать скандал, придать ему художественную форму. Из-за вещей духовных я ссорюсь в классических тонах, а по мелким поводам предпочитаю фольклорные мотивы. Иногда устраиваю такой веселенький скандальчик в духе оперетки…
Мы живем разнообразно и нескучно. Например, я говорю мужу: «Сидишь тут, как мыслитель Родена, ты — красавец, интеллектуал и аристократ!» Что, по-вашему, может он ответить на такое высказывание? Только одно: «Ты, моя милая, не просто женщина, а настоящая Клеопатра египетская, топ-модель обложечная, Ярославна, рта не закрывающая!» Ну кто может на такое обидеться?! Вот и я не обижаюсь, а смеюсь, продолжая бранить его самыми красивыми в мире словами.
Утро подстерегает ее на пороге снов. Из мира счастливых бестелесных превращений она попадает в ловушку тела, комнаты, времени. Кто? Где? Ах, да… это — я. Но пока еще на границе между тем миром и этим она не помнит имени и обстоятельств и вся умещается в неопределенное, но пристальное и наблюдающее нечто. Которое уползет потом вглубь, укроется ворохом подробностей и заляжет там, в своей яме… Ну и ладно. Вот утро. Вот жизнь. Вот память.
Вспышки воспоминаний ясны и отчетливы, выпуклы детали, словно горящий в солнечном луче бок бабушкиного самовара. Потом запахи, детские, сладкие… «Сладко пахнет белый керосин…» Позднее зимнее утро в детстве начиналось с запаха керосина. Это мама готовила завтрак. Еще чуть-чуть пахло дымком. Топили печь в кухне. Стучали замерзшими поленьями об пол, переговаривались… А под одеялом было тепло, нагрето… И можно было грезить в полудреме, и радость жизни уже поднималась, и понятно было, что через несколько минут необходимо будет вскочить, побежать к окну горячими ступнями по холодным крашеным доскам и посмотреть, что там во дворе. А во дворе! Сугробы по самые окошки, и тени густо-синие лежат под домами и деревьями, а на солнце горит белый снег ослепительным бездымным сиянием… А потом нужно было идти умываться: остро пахнут земляничное мыло и подкисшая за ночь вода в ведре, а холодная из рукомойника пахнет чистотой и немножко кислой медью…
Манечка родилась и выросла в частном секторе. Когда-то в городе было много таких одноэтажных райончиков. У каждого — свой характер. Среди каменных и деревянных особняков вдоль набережной мелькали старухи в твердых соломенных шляпках, дедушки в чесучовых пожелтевших пиджаках. В старых садах висели гамаки, из некоторых окон доносились раскаты рояля… Другое дело — села, захваченные городом. Там жили еще по-крестьянски: возле изб были не сады, а огороды с картошкой, гуляли свадьбы неделями, пускали молодых во времянки, как бы на посиделки, где те упивались вусмерть. А еще был район какой-то бандитский, словно из советского фильма про героические будни чекистов: что-то тайно вершилось там за глухими заборами и ставнями, кто-то тихо подходил и тихо уходил…
Манечка выросла в районе полумещанском, полупролетарском. Рядом был завод, где все жители в основном и работали. Возле домов разбивали палисадники. В детстве Маня говорила: «полусадик»… Сирень росла за низкими заборчиками, во внутренних двориках выше железных крыш поднимались яблони и груши. Поначалу одноэтажные мирки со всех сторон были стиснуты новостройками, а потом и вовсе поглощены ими. Дольше всех держались сады. Иной раз в глухом дворе высоких зданий две-три старые корявые яблони в мае дарили обитателям немного весны…
Как уходят миры! Манечка помнила старика, который сидел на стульчике возле своего дома и приветствовал знакомых, приподнимая летнюю шляпу. Иногда она думала: «Сначала все вокруг было привычное: лошади, приезжавшие к магазинчику, бочка с керосином, брусчатка мостовой, вязы… А затем все стало меняться, исчезать, ломаться, словно в длинном сне. И ничего не осталось вовсе». Теперь Манечка старика понимала лучше, ведь ее мир почти исчез. Другая зима, другой город, другой век и жизнь другая. Какая-то по счету…
Каждая Манечкина жизнь открывалась любовью и закрывалась ею же. Манечка как бы умирала, потеряв очередную любовь, и оживала с новой. И этих жизней насчитывалось преизрядно.
