– Ей сегодня утром нехорошо, – сказал сквайр, качая головой. – Но не тревожьтесь, моя дорогая, – вот вам докторская дочка, а это почти то же, что сам доктор. Вы принимали свое лекарство? А бульон выпили? – продолжал он, тяжело ходя на цыпочках по комнате и заглядывая в каждую чашку и каждый стакан. Потом он вернулся к дивану, минуту или две смотрел на миссис Хэмли, ласково поцеловал ее и сказал Молли, что оставляет жену на ее попечении.
Миссис Хэмли, словно опасаясь замечаний или вопросов, начала сама торопливо расспрашивать Молли:
– Ну, дорогая, расскажи мне обо всем. Не бойся кого-то задеть своей откровенностью. Я никогда об этом не упомяну, и мне недолго осталось жить. Как обстоят дела – с твоей новой матерью, с твоими благими побуждениями? Позволь мне помочь тебе, если я смогу. Я знаю, что для девочки я могу быть полезна, – матери плохо понимают сыновей. Расскажи мне обо всем, о чем хочешь и можешь, и не бойся вдаваться в подробности.
Даже при своей малой опытности в болезнях, Молли ощутила в этой речи лихорадочное возбуждение, и природное чутье, или какой-то подобный ему дар, подсказало ей, что нужен долгий рассказ о множестве разнообразных вещей – о дне свадьбы, о ее пребывании в доме сестер Браунинг, о новой мебели, о леди Харриет и так далее, нужен плавный поток повествования, который действовал бы на миссис Хэмли умиротворяюще, позволяя ей думать о чем-то, кроме ее собственных печалей и бед. Но Молли не упоминала ни о собственных невзгодах, ни о новых семейных отношениях. Миссис Хэмли заметила это:
– Вы ладите с миссис Гибсон?
– Не всегда, – сказала Молли. – Вы ведь знаете, мы были мало знакомы до того, как нам пришлось жить вместе.
– Мне не понравилось то, что сквайр рассказал мне вчера. Он был очень сердит.
Эта рана еще не затянулась, но Молли решительно смолчала, изо всех сил стараясь найти какую-нибудь иную тему для разговора.
– А, я понимаю, Молли, – сказала миссис Хэмли, – ты не станешь говорить мне о своих бедах, и все же, быть может, я смогла бы принести тебе какую-нибудь пользу.
– Мне это не нравится, – тихо сказала Молли, – и я думаю, папе не понравилось бы. А кроме того, вы уже очень помогли мне – вы и мистер Роджер Хэмли. Я часто думаю о том, что он мне говорил. Это мне принесло такую пользу и так поддержало.
– А, Роджер! Да. Ему можно доверять. Ах, Молли! Мне самой так много нужно сказать тебе, но только не сейчас. Мне надо выпить лекарство и уснуть. Ты молодец! Ты сильнее, чем я, и можешь обходиться без сочувствия.
Молли поместили не в ту комнату, что в прошлый раз. Горничная, которая отвела ее туда, сказала, что миссис Хэмли не захотела, чтобы ее тревожили по ночам, как это могло бы случаться, если бы Молли отвели ее прежнюю спальню. В середине дня миссис Хэмли послала за ней и – с отсутствием скрытности, характерным для людей, страдающих от длительных и гнетущих недугов, – рассказала о семейном несчастье и разочаровании. Она заставила Молли сесть подле нее на низкую скамеечку и, держа девушку за руку и глядя ей в глаза, чтобы прочесть сочувствие в ее взгляде прежде, чем услышит его в словах, заговорила:
