– Я хочу рассказать вам об одной девушке, которую знаю. Ее мать умерла, когда ей было около шестнадцати. Она была старшей в большой семье. Все это время, весь расцвет своей юности, она отдавала себя отцу сначала в качестве утешительницы, а потом и компаньонки, друга, секретаря – словом, кого угодно. А у него были большие деловые интересы, и нередко он возвращался домой только для того, чтобы составить план и сделать приготовления для работы на следующий день. И Гарриет всегда была рядом, готовая помочь, поговорить или помолчать. Так продолжалось восемь или десять лет, а потом ее отец женился во второй раз, причем на женщине, которая была немногим старше Гарриет. В общем, теперь они – самые счастливые люди изо всех, кого я знаю. Признайтесь, а ведь в это трудно поверить, не так ли?
Она внимательно выслушала его, но у нее недостало духу сказать что-либо. Тем не менее эта маленькая история о Гарриет заинтересовала ее – история о девушке, которая была для своего отца чем-то много бо́льшим, чем могла бы стать Молли в годы своей юности для мистера Гибсона.
– Как такое могло случиться? – выдохнула она наконец.
– Потому что Гарриет думала сначала о счастье своего отца, а уже потом о своем собственном, – коротко ответил Роджер с некоторой суровостью в голосе.
Молли нуждалась в поддержке. Она должна была взять себя в руки и приободриться, но вновь заплакала.
– Если бы речь шла о счастье папы…
– Очевидно, он сам в это верит. Что бы вы ни думали по этому поводу, дайте ему шанс. Как мне представляется, ваш отец не будет знать покоя, видя, как вы убиваетесь и не находите себе места, – вы, которая так много для него значила. Да и сама леди тоже… Окажись приемная мать Гарриет эгоистичной женщиной, она стремилась бы к удовлетворению собственных желаний, но нет, она точно так же хотела сделать Гарриет счастливой, как и сама Гарриет – своего отца. А будущая супруга вашего батюшки, возможно, женщина подобного склада, хотя такие люди встречаются редко.
– Я так не думаю, – пролепетала Молли, и перед ее внутренним взором всплыли подробности того дня в Тауэрз много лет тому.
У Роджера не было желания выслушивать полную сомнений и резонов речь Молли. Он полагал, что не имеет права знать какие-либо подробности семейной жизни мистера Гибсона – прошлой, настоящей или будущей, – поскольку не видел в этом ни малейшей необходимости для того, чтобы утешить и помочь плачущей девушке, на которую он столь неожиданно наткнулся. Кроме того, ему хотелось побыстрее оказаться дома, за ленчем, со своей матерью. Тем не менее он не мог оставить Молли одну.
– Правильнее будет надеяться на лучшее для всех, а не ожидать худшего. Это похоже на избитую фразу, банальность, но я уже черпал в ней утешение раньше, и когда-нибудь она пригодится вам самой. Всегда нужно стараться больше думать о других, нежели о себе, и уж тем более не судить о людях плохо заранее. Мои проповеди вас еще не утомили, надеюсь? И аппетит у вас от них не появился? Мне же самому после проповедей ужасно хочется есть.
Похоже, он ждал, что она встанет и пойдет с ним; так оно и было в действительности. Но при этом он хотел и дать ей понять, что не оставит ее одну. Она медленно и с трудом поднялась, слишком вялая и безжизненная, чтобы сказать, что предпочитает, чтобы ее оставили одну, если только он согласится сейчас уйти. Она ослабела настолько, что споткнулась о корень дерева, торчавший из земли поперек тропинки. Роджер, внимательно наблюдавший за нею, увидел это и успел подхватить ее, чтобы она не упала. Но, когда опасность миновала, он так и не выпустил ее руки. Это маленькое происшествие вдруг со всей остротой показало ему, насколько она молода и беззащитна, и он проникся к ней сочувствием, вспоминая, какой безутешной нашел ее, и стремясь предложить ей хоть капельку нежности и успокоения, прежде чем они расстанутся, прежде чем их прогулка tête-à-tête растворится в знакомой домашней суете поместья. Тем не менее он просто не знал, что сказать.
– Вы можете счесть меня бесчувственным, – выпалил он наконец, когда они уже подходили к садовой двери и окнам гостиной. – Мне никогда не удавалось выразить то, что я чувствую. Каким-то образом меня вечно тянет философствовать, но сейчас мне жаль вас. Да, это так. Поймите, не в моих силах помочь вам, изменив обстоятельства, но я сочувствую вам, причем так, что об этом лучше не говорить, поскольку ничего хорошего из этого не выйдет. Помните о том, что мне очень жаль вас! Я буду часто думать о вас, хотя, как мне представляется, и об этом тоже лучше не распространяться.
Она негромко проговорила:
– Я знаю, что вы мне сочувствуете. – После чего отняла у него свою руку, вбежала внутрь и, поднявшись наверх, оказалась в уединении своей комнаты.
