— Молли, прошу, никогда не упоминай об отношениях между мной и мистером Престоном… ни маме, никому. Никогда! У меня есть причина…
не говори больше об этом ничего.
Миссис Гибсон вернулась в эту минуту, и Молли пришлось снова резко остановиться, не услышав признания Синтии. На этот раз она была не уверена, должна ли еще что-то рассказывать, и лишь уверена в том, что Синтия всерьез рассержена.
Пришло время, когда она узнает все.
Осенние картины сменяли друг друга. Прошла золотая пора уборки хлеба, пешие прогулки по сжатым полям заменили прогулки в ореховые рощицы за орехами; начался сбор румяных фруктов в яблоневых садах среди радостных криков наблюдательной детворы; и вот наступили короткие дни великолепной, окрашенной в цвет тюльпанов последней поры осени. В округе царила тишина, разве что ее нарушали далекие выстрелы да шум куропаток, поднятых с полей.
Со времени неприятного разговора с мисс Браунинг дела в доме Гибсонов пошли в разлад. Синтия, казалось, держала каждого на расстоянии и особенно избегала любых разговоров наедине с Молли. Миссис Гибсон, по-прежнему лелеяла неприязнь к мисс Браунинг, и ее надзор за бедной девушкой стал почти невыносимым. «Где ты была, дитя?» «Кого ты видела?» «От кого было последнее письмо?» «Почему тебя так долго не было, если ты только пошла к такой-то?» — расспрашивала мачеха, словно Молли и в самом деле уличили в том, что она поддерживает какие-то тайные знакомства. Она отвечала на каждый заданный ей вопрос просто и правдиво, как совершенно невиновный человек; но расспросы невыносимо ее раздражали (хотя она разгадала их причину и знала, что они возникали совсем не из особых подозрений, а только для того, чтобы миссис Гибсон могла сказать, что она хорошо присматривает за своей падчерицей). Очень часто она вовсе не выходила из дома, потому, что вынуждена была рассказывать о своих планах на время прогулки, когда, возможно, у нее совсем не было планов, она только хотела прогуляться на воле и испытать удовольствие, наблюдая за ярким, торжественным увяданием года. Для Молли это было тяжелое время — живость и энергия покинули ее, оставив от стольких прежних радостей всего лишь оболочки. Ей казалось, что ее молодость исчезла, и это в девятнадцать лет! Синтия больше не была прежней, и, возможно, перемена в отношениях с ней не понравилась бы Роджеру. Мачеха казалась Молли почти доброй по сравнению с отдалившейся Синтией. Миссис Гибсон беспокоилась за нее и, разумеется, использовала всевозможные способы, чтобы наблюдать за падчерицей, но во всех других отношениях она оставалась прежней. Синтия казалась измученной заботами, хотя и не рассказывала о причинах своего беспокойства Молли. И тогда бедная девушка по доброте душевной стала винить себя в изменившемся поведении Синтии. Как сказала себе Молли: «Если мне так тяжело от постоянного беспокойства за Роджера и размышлений, где он, и как он, каково должно быть ей?»
Однажды мистер Гибсон пришел сияющий и стремительный.
— Молли, — спросил он, — где Синтия?
— Пошла выполнить какие-то поручения…
— Что ж, жаль… но ничего страшного. Надень свою шляпку и плащ, как можно скорее. Мне пришлось одолжить тележку старого Симпсона… там было бы достаточно места и для тебя, и для Синтии. Но раз так, ты должна будешь вернуться назад пешком. Я отвезу тебя на Барфорд Роуд, а там тебе придется сойти. Я не могу взять тебя к Броадхерсту, поскольку могу задержаться на несколько часов.
Миссис Гибсон не было в комнате, и, возможно, ее не было в доме, но Молли это не волновало, теперь у нее было позволение и требование отца. Надев свою шляпку и плащ, она уже через две минуты сидела рядом с отцом, заднее сиденье было сложено, и легкая повозка катилась быстро и весело, подпрыгивая на вымощенных камнем дорожках.
— О, это очаровательно! — воскликнула Молли, после того, как ее подбросило на сиденье из-за огромной выбоины.
— Для молодых, но не для ворчливых стариков, — ответил мистер Гибсон. — Мои кости страдают от ревматизма, и я охотнее проехал бы по улицам, мощеным щебнем.
— Это измена по отношению к этому восхитительному пейзажу и этому прекрасному, чистому воздуху, папа. Только я не верю тебе.
— Благодарю. Раз уж ты столь расточительна на комплименты, думаю, я высажу тебя у подножья этого холма. Мы проехали второй мильный камень от Холлингфорда.
— О, разреши мне подняться на вершину! Я знаю, оттуда мы сможем увидеть среди лесов голубую гряду холмов Малверна[116] и Дорример Холл. Лошадь немного отдохнет, и тогда я сойду без лишних слов.
Они доехали до вершины холма, и там посидели несколько минут, наслаждаясь пейзажем, почти не разговаривая. Леса стояли в золоте; старые дома из темно-красного кирпича, с покосившимися трубами, возвышались среди листвы, выходя окнами на зеленые лужайки и на безмятежное озеро. Позади раскинулись холмы Малверна.
— Теперь спрыгивай, дорогая, и постарайся добраться домой еще засветло. Просека через Кростон Хит будет короче, чем дорога, по которой мы приехали.
