— А у меня вообще никого не было, — прошептала Инна и горестно вздохнула. — Меня всегда только жалели и жалели. Или не обращали на меня внимание. Вы не думайте, Вася, я совсем не набиваюсь… Просто… Я даже не знаю, как это объяснить… Я больше не подойду к вам, чтобы… чтобы вы не подумали…
Василий покосился в ее сторону и увидел, как по запрокинутому лицу ее текут слезы — одна за другой, одна за другой — и срываются с подбородка на белое платье, расплываясь по нему темными пятнами.
— Пойдем, — произнес он с досадой. — На полдник опоздаем.
— Вы идите, Вася, я сейчас.
И Василий пошел. Не оглядываясь.
Сразу же после полдника показали кинофильм «Светлый путь». Затем началась самодеятельность. «Артисты» выходили прямо из зала, пели под пианино или баян, читали стихи. Один высокий и худой парень прочитал даже свои стихи — все о грядущей войне с мировым фашизмом и империализмом, о неизбежной мировой революции. Ему хлопали особенно усердно.
Затем затейница вызвала на сцену Филиппа, который сидел рядом с Василием и, казалось, ничего не видел вокруг себя и не слышал, лишь тонкие пальцы его любовно гладили ребристые меха гармошки. Когда ведущая произнесла его фамилию, он вздрогнул, поднялся, провел обеими ладонями по редким всклокоченным волосам, подхватил гармошку и зашагал к сцене, худой и длинный, как жердина.
Вот он взошел по ступенькам на сцену, сел на стул, продел в ремни руки и склонил над мехами свою шишковатую голову, то ли прислушиваясь к шуму в зале, то ли к самому себе…
Тонкий дребезжащий звук вдруг родился под его пальцами, заставив замереть зал от неожиданности. Звук все рос и рос, сливаясь с другими такими же печальными звуками, точно нащупывая в воздухе знакомую мелодию песни про замерзающего в степи ямщика, и настолько пронзительными были эти звуки, что Василий вдруг почувствовал, что ему стало холодно и тоскливо. Он оглянулся по сторонам, желая сверить свое впечатление с впечатлением других, и встретился глазами с ожидающим взглядом Инны и зачем-то кивнул ей головой. И во все время, пока звучала гармонь, он чувствовал на своей щеке ее неотрывный взгляд, и какие-то воспоминания тревожили его душу, наплывая смутными образами и растворяясь в волшебных звуках, льющихся со сцены.
Филиппу хлопали отчаянно, долго и восторженно. Даже дольше, чем поэту. Заставили сыграть «Ивушку вековую», затем «Лучинушку». Его бы не отпустили, если бы не затейница, объявившая перерыв на ужин.
На танцы Василий с Филиппом не пошли.
— Я не танцую, — объяснил Филипп свое нежелание идти на танцы. — Да и без танцев впечатлений выше головы. А ты иди, коли хочешь.
— Нет, не хочу. Пойдем… подышим свежим воздухом.
И они пошли к морю.
— А я сегодня ходил на мызу, — признался Василий.
— И что?
— Да так, ничего. Женщина какая-то. А собак нету. Совсем. Постреляли, видать.
— Хозяина, небось, арестовали?
— Не знаю. Может быть.
— Конечно, арестовали, — убежденно заключил Филипп. — Цацкаться с ним, что ли? Эти, которых ты видел, они к нему шли, а не просто так — случайно. В общем, как ни болела, а померла, — заключил он с усмешкой своей любимой присказкой.
Над заливом угасала заря: красновато-оранжевые тона замещались малиновыми, малиновые темнели и покрывались сизой пленкой. Из этой пленки проклюнулась звезда, замигала красноватым светом. Стояла такая тишина, что казалось, будто весь мир погрузился в сон, и только они вдвоем почему-то не спят и даже не хотят спать.
Тонкий светящийся след лег по краю неба, чуть выше — второй.
— Загадал? — спросил Филипп.
— Что? А-а, нет, не успел.
— А ты?
— Загадал, что завтра на рыбалке поймаю вот такую рыбину, — развел Филипп руки до отказа и тихо засмеялся.
Потянуло прохладой, и они, не сговариваясь, повернули к санаторию. На лавочке под грибком заметили Инну: она была все в том же белом платье, но еще и в кофточке.
— Замерзнешь, Лопарева, — окликнул ее Филипп, проходя мимо.
— Ничего, — прозвучало в ответ.
— Бедная девчонка, — произнес Филипп, когда они отошли на почтительное расстояние. И признался с изумлением: — Сам болеешь — вроде так и надо. На других посмотришь, особенно на молодых, на тебя или на Инну, жалко. Иногда подумаешь: пусть бы все эти болезни мне одному достались, уж как-нибудь пережил бы. А зачем же другим-то? Неправильно это… А Лопарева — она умница, рисует хорошо, музыку чувствует. Да… Одиноко ей. Прямо беда…
Василий промолчал, подумав с изумлением, что Филипп, хотя почти никуда без него, Василия, не выходит, однако знает всех и все о каждом. Вот он, Василий, так не умеет. Он вообще с людьми сходится трудно, а Филипп, при всей его ужасающей худобе — почти до безобразия, с людьми сходится легко и люди идут к нему навстречу и раскрывают перед ним душу. Вот и сам Василий… Что он знает о Филиппе? Почти ничего. А Филипп о нем знает все. Или почти все.
Воскресное утро выдалось таким же ясным и солнечным, как и все предыдущие июньские дни. Лишь редкие облака плывут по небу встреч солнцу, волоча по земле легкие тени, наполненные шорохом хвои и щебетом птиц.
