Как ни странно, но Петр Степанович воспринял эти перемены в своей жене как должное, выслушивал ее со вниманием, однако редко следовал ее советам. В то же время в доме их роли переменились: здесь командовала Вера Афанасьевна, и частенько Петру Степановичу доставалось на орехи за то, что сделал что-то не так или не вовремя.
За ужином Петр Степанович выпил водки и несколько успокоился. Пока он ел, Вера Афанасьевна потчевала его не только пищей насущной, но и всякого рода известиями из жизни города, сплетнями и слухами. За ужином Петр Степанович узнавал, кто с кем развелся или кто на ком женился, кто купил себе что-то новенькое, кто что-то новенькое достал по блату; рождения и смерти, ссоры и знакомства, жизнь константиновских верхов и низов — все было известно Вере Афанасьевне. Она с наслаждением купалась в этом море слухов и фактов, и факты, как казалось Петру Степановичу, имели для его жены значительно меньшее значение, чем слухи об этих фактах.
Можно было бы возмущаться такими переменами в близком человеке, но Петр Степанович, и раньше-то покладистый и добродушный, теперь, наученный горьким опытом, вообще стал молчаливым и замкнутым, чужие дела и суждения перестали его волновать в той же мере, в какой волновали когда-то, даже если эти дела и суждения не касались его самого. Он молча слушал свою жену, иногда кивал головой, но слышал далеко не все, занятый своими мыслями. К счастью, Вере Афанасьевне вполне доставало и того, что ее не перебивают.
Но вот ужин кончился, и наступил черед Петра Степановича делиться своею бедою. О встрече с Кутько он поведал скучнейшим голосом, будто ничего особенного не случилось, но Вера Афанасьевна испугалась не на шутку, однако своей приобретенной в последние годы уверенности и способности рассуждать не утратила. Более того, Петру Степановичу показалось, что испуг испугом, а его жена что-то знает такое, что не дает ей, как в прежние времена, заголосить и впасть в полнейшую невменяемость. Между тем вывод из рассказа она сделала совершенно неожиданный:
— Ты, Петя, ничего не предпринимай, я сама все узнаю про этого Кутько. У меня в классе учится сын начальника отделения милиции, так он всегда мне говорит… не сын, конечно, а его отец: "Вера Афанасьевна, — говорит он мне, — если вам чего понадобится, так вы мне только намекните, я тут же все устрою". Вот и пусть устраивает.
Петр Степанович попытался было возразить, но на лице жены была написана такая непреклонная решимость устроить так, как она сказала, что всякие возражения были бы пустой тратой времени и, чего доброго, могли закончиться ссорой. А этого Петру Степановичу ужасно не хотелось. Он вообще не умел и не любил ссориться с людьми.
Спать легли поздно. За окном чернела густая южная ночь, когда и в двух шагах невозможно ничего разглядеть. Лишь редкие фонари освещали тихие перекрестки, да в открытые настежь окна, занавешенные марлей, назойливо лезло зудение и стрекотание сверчков и прочих козявок.
Вера Афанасьевна уснула сразу же. Она имела счастливый характер, который не позволял ей слишком погружаться в переживания, поэтому, что бы ни случилось днем, к ночи все невзгоды отступали, ночь дневные тревоги в себя не вмещала, и Вера Афанасьевна, повздыхав минуту-другую, пока раздевалась, едва коснувшись головой подушки, тут же и засыпала. Если, конечно, в ней не возникало желания потискать своего мужа, подталкивая таким образом его к супружеским обязанностям, к которым он после отсидки стал относиться спустя рукава.
А Петр Степанович, так и не сомкнув глаз, пролежал до самого утра, вспоминая подробности разговора с Кутько, Березниковский лагерь, товарищей по несчастью. Уже на рассвете он как-то так неожиданно принял решение, как ему поступить дальше, и тут же забылся тревожным сном, будто провалился в хлюпающую трясину.
Утром, когда жена собиралась в школу, где был организован летний пионерский лагерь для детей младших классов, он попытался было отговорить ее от обращения за помощью к начальнику отделения милиции, но Вера Афанасьевна лишь удивленно повела плечом, что означало: вопрос решен и обсуждать его нет никакой надобности.
Петру Степановичу сегодня идти в ночную смену. Проводив жену и оставшись один, он в растерянности походил по комнатам, затем принялся перебирать письма от детей, но ничего, что могло бы бросить пятно на них с женой или самих же детей, в письмах не обнаружил. После этого принялся одеваться, медленно, с длинными паузами, перебирая в задумчивости еще не застегнутые пуговицы. Уже возле двери оглянулся обреченно, подумал, что надо бы написать жене записку на тот случай, если не вернется, но махнул рукой и решительно переступил через порог.
Часы показывали десять часов восемь минут.
