— Э-эээ, мой друг! Никто из нас не знает, что произойдет через десять лет. Тем более через двадцать. Давай лучше выпьем за такое будущее, которое станет удобным для всех. Хотя такое будущее невозможно в принципе.
Дверь приоткрылась — заглянул Крючков.
— Разрешите, Алексей Максимыч?
— Что-нибудь случилось? — спросил Горький, отдуваясь после выпитого бокала.
— Ровным счетом — ничего. Приехал товарищ Ягода. Просит принять.
— А-а, Генрих! Пусти! Пусти! — воскликнул, Алексей Максимович. Встал. Качнулся. Хихикнул. — Давненько столько не пивал. Вроде и вино не крепкое, а вот поди ж ты.
Крючков вышел, не закрыв за собой дверь.
Из прихожей доносились невнятные голоса.
Роллан тоже поднялся, но будто и не пил. Затушил в пепельнице сигарету. Произнес:
— Уже поздно. Я пойду, пожалуйста…
— Нет-нет-нет! — замахал руками Горький, довольный, что наконец-то прервется этот тяжелый для него разговор. — Я познакомлю тебя с удивительным человеком. Удивительнейшим! Сам увидишь. Первый человек в ГПУ!..
— Главный полицейский?
— Пусть будет так. И между тем — удивительнейший человек. Добрейший и честнейший! Мы с ним земляки — оба из Нижнего Новгорода… — И вдруг взорвался, стукнув кулаком правой руки по раскрытой ладони левой: — И на кой черт они переименовали Нижний Новгород в город Горький! На кой че-о-орт, я спрашиваю!? Он и без того горький от пьянства! Горький от невежества! От ничего неделания! Горький еще черт знает отчего! А тут его еще и припечатали! Черт знает что! Большей оплеухи для меня они придумать не могли! В Москве теперь горьких улиц и переулков — пруд пруди! Заплутать можно! А какому дураку пришло в голову театр имени Чехова сделать театром имени Горького? Идиотизм! Полнейший идиотизм! Мне стыдно перед Антон Палычем! До того стыдно, хоть вой… А тут еще прочат меня в председатели будущего союза писателей. Ну какой, к чертям собачьим, из меня председатель! Съезд писателей еще не назначен, а среди всякой серости уже идет грызня за руководящие посты. И все идут ко мне жаловаться друг на друга. Черт знает что!
Послышались приближающиеся шаги, и Алексей Максимович замолчал. Несмотря на выпитое и туман в голове, он успел отметить, что в его кабинете установилась такая тишина, будто все замерло в ожидании чего-то ужасного, хотя ожидать ужасного от человека, с которым они на «ты» и, как говорится, не чают друг в друге души, было бы верхом глупости. Вместе с тем что-то вроде страха заставило душу сжаться. Но, разумеется, не потому что — Ягода. А потому, что буквально вчера до Алексея Максимовича дошли слухи о том, будто по всему дому спрятаны некие прослушивающие устройства, из которых можно узнать, о чем говорят в доме. Спрятаны или нет, а слухи есть. И это как-то связано с Ягодой.
В темном прямоугольнике двери слабо освещенного коридора возникла фигура невысокого человека в габардиновой гимнастерке. Вспыхнули на груди четыре ордена в обрамлении розеток из красного шелка.
Алексей Максимович раскинул руки для объятий и пошел навстречу своему другу.
— Генрих! Дорогой мой! Что так поздно? Я уж не чаял сегодня тебя увидеть.
Они обнялись. Расцеловались.
Горький прослезился. Стал оправдываться:
— А мы тут с французским писателем товарищем Роменом Ролланом маленько загуляли. Он старый мой товарищ и друг. Много раз выручал меня при всяких заварушках. Приехал к нам посмотреть, как мы живем. Заодно и поздравить юбиляра. В кавычках, разумеется, — поправился Алексей Максимович. — У нас только и знают, что выдумывать всякие юбилеи, — проворчал он сварливо. — Я теперь существую в обрамлении собственных юбилеев, как Иисус терновым венком. Сам себе не принадлежу. Упаси бог кому-нибудь еще оказаться на моем месте.
Роллан, слушая Горького, с трудом понимая торопливую речь чужого ему языка, заметил, однако, в глазах своего друга испуг и боль, подумав при этом, что Горький, несмотря на свой огромный талант писателя, в сущности, очень слабый, очень ранимый человек. К тому же еще и очень одинокий в своей стране, хотя почти никогда не бывает один.
Алексей Максимович, подхватив под руку Ягоду, подвел его к Роллану.
— Прошу знакомиться…
— А мы с товарищем Ролланом знакомы, — виновато улыбнулся Ягода. — Если мне не изменяет память, случилось это на праздновании пятнадцатилетия Великого Октября.
— Да-да! Вы правильно сказать, — покивал головой Роллан, крепко, до боли сжимая пальцы Ягоды. — Я не есть знаком главный жандарм Франция, я хвалить-теся, что имел большой честь знакомить-тися главный жандарм Россия.
— У нас с семнадцатого года нет жандармов, — нахмурился Ягода, которого ничуть не прельщало обещанное хвастовство француза. — У нас есть народная милиция…
— О, да-да! Я понимать разница. Франция жандарм — тоже есть народный милиция.
