А днем раньше умер Менжинский.
Бывшего председателя ОГПУ хоронили со всеми воинскими почестями, гроб несли товарищи по службе, Генрих Ягода — впереди всех.
Через месяц было официально объявлено о реформировании ОГПУ, создании НКВД и назначении на пост наркома новой государственной структуры товарища Ягоды.
Иосиф Иосифович Смидович, замначлага по организации труда и воспитательной работе среди заключенных Березниковского спецлага, еще более округлившийся и обрюзгший от обжорства и пьянства, полулежал в своей квартире на диване среди высоких подушек, одетый в шелковый просторный халат, курил кальян, блаженно щурился и сопел.
В ногах у него сидела женщина с прямыми черными волосами, смуглым телом, едва прикрытым шелковой прозрачной рубашкой — тридцатипятилетняя еврейка по имени Сруля с филологическим образованием, бывшая жена троцкиста Абрама Абрамсона. Срулю Иосиф Иосифович держит возле себя больше для души, чем для тела. С нею он говорит о возвышенном, она читает ему стихи собственного сочинения, а также Мандельштама, Пастернака, Биляка, Уткина и других поэтов-евреев. Иосиф Иосифович, слушая стихи, часто плачет. Иногда навзрыд. Но не потому, что стихи очень уж хороши, — Иосиф Иосифович в стихах ни бум-бум, — а потому, что где-то есть другая жизнь, которой он не знал и не узнает, где-то люди живут по-другому, как мог бы жить и он сам.
Сегодня Сруля читает новую книгу стихов Эдуарда Багрицкого. Стихи о революции, гражданской войне и о месте во всем этом евреев. Сильные стихи, берут за сердце. Может, поэтому Иосиф Иосифович поперхнулся дымом кальяна и закашлялся.
Сруля умолкла, с гадливостью отвернулась и с тоскою уставилась в окно, за которым шла непонятная и страшная жизнь.
Прокашлявшись и выпив квасу, Иосиф Иосифович попросил:
— Прочти-таки еще раз с того уже места, где он дал ей деньги: я чтой-то не врубился, таки завалил он ее на постель или нет.
Сруля снова уткнулась в книгу, и в комнате зазвучал ее хрипловатый равнодушный голос:
— Вот-вот, то же самое было уже и у меня, — перебил Иосиф Иосифович Срулю. — Один к одному. Вот так же в Одессе, когда я был еще пацаном, по Дерибасовской фланировали русские барышни… с зонтиками, собачками… Они таки с презрением смотрели на нас, еврейских пацанов. Может, поэтому я и стал вором… А кто-то стал комиссаром и чекистом, как этот Багрицкий, а бывшие дворянки — проститутками. Их таки уже можно было брать, не снимая сапог… Какое было время! А! Какого мы им давали-таки жару! — воскликнул Иосиф Иосифович. — А теперь что? Твой Абрам роет уже золото в рудниках, ты сидишь здесь с бывшим вором, и мы оба упиваемся забытой радостью. А что уже нас ждет впереди? То-то и оно, что никто таки этого уже не знает. — И крикнул в другую комнату: — Варька! Шагай сюда, почеши мне спину!
В комнату вошла тоненькая девушка в цветастом сарафане, с толстой русой косой, опустившейся с плеча на грудь, остановилась на пороге. Варька — она из дворянок, что всегда притягивало бывшего вора своей таинственной кастовостью, как притягивало когда-то автора стихов. Она дерзка, своенравна — и это пока нравится Иосифу Иосифовичу. Со временем, он знает, дворяночка обломается и будет как все, кто входил в эти комнаты до нее.
Родители этой девицы, — из какого-то там понимания русского патриотизма, безусловно дурацкого и даже идиотского, — решили вернуться в Россию из эмиграции. Им дали пожить на свободе с годик, потом отца, бывшего офицера, послали валить лес в Сибирскую тайгу, мать отправили в казахские степи, семнадцатилетнюю дочь — в Березники, на поселение. Смидович взял девицу в свою канцелярию, устроил ей полное медицинское освидетельствование, чтобы не подцепить какую-нибудь заразу, а через недельку затащил в постель, предварительно вымыв в бане и накормив самыми изысканными яствами. Дворяночка долго брыкалась, плакала, но помогла Сруля, логически доказав девчонке, что у нее нет выбора.
Варька чешет жирную спину Иосифа Иосифовича и, плотно сжав губы, смотрит в окно. В голове ее пусто от безысходности и давно выплаканного горя. А в голове Срули звучат строки из собственных стихов, которые она никому не прочтет:
