Впервые это чувство возникло году в девятьсот восьмом или девятом, возникло на даче, построенной еще в прошлом веке на месте, где когда-то было родовое гнездо его матери. От этого гнезда остался лишь запущенный погост вокруг полуразвалившейся часовенки да пустырь, заросший крапивой и чертополохом, где когда-то стояла помещичья усадьба, да пруд, затянутый ряской, с кувшинками и лилиями, лягушками и жуками-плавунцами. Усадьба сгорела то ли от поджога, то ли по пьяному делу. Дед Алексея Петровича продал землю крестьянам окрестных деревень, оставив за собой лишь погост с могилами предков да пепелище: знать, рассчитывал когда-нибудь вернуться. Не вернулся: уехал за границу да там и помер, завещав сыновьям возродить имение во что бы то ни стало. Однако старший из двоих сыновей, штабс-капитан Андрей Александрович, погиб в Порт-Артуре; младший, Аркадий Александрович, закончивший юридический факультет и служивший в Петербурге, никогда не бывал на пепелище. Осталась только дочь, вышедшая замуж за инженера Петра Аристарховича Задонова, так что зятю, происходившему из мещан, пришлось исполнять завещание тестя. Имение не имение, а дачку Петр Аристархович построил и на лето семью свою спроваживал туда.
Там-то и возникло у маленького Алеши это чувство неловкости: они вот бездельничают, в то время как крестьяне… и даже дети… Наверное, слышал какие-то разговоры взрослых об этом — на пустом месте такое чувство вряд ли бы возникло. А еще: "Выдь на Волгу, чей стон раздается…", "Несжатая полоска", — он тогда заучивал Некрасова перед поступлением в гимназию. Да мало ли что еще!
В конце концов неловкость переросла в вину, которую надо было почему-то скрывать ото всех. В результате выработалось у Алексея Петровича самоедство и уверенность, что все живут совсем не той жизнью, какую показывают посторонним людям, а настоящую свою жизнь прячут, стесняются ее и даже стыдятся. Может, поэтому и развилось в нем зубоскальство и ёрничество, которые дядя его по отцу, Гаврила Аристархович, называл жидовскими штучками, за что Алеша очень не любил своего дядю, считая его человеком неумным и злым. А неумный дядя, между прочим, почему-то сразу же решил, что большевики — это надолго, если ни навсегда, и в восемнадцатом году бросил дом в Питере, бесплодную жену и уехал в Канаду с молодой любовницей.
Разумеется, каждый должен заниматься своим делом: машинист, его помощник и кочегар — водить поезда, а он, Алексей Задонов, ездить по стране и писать статьи в свою газету под названием «Гудок», — и нет ничего стыдного в том, что один делает то, а другой это. Однако, несмотря на вполне объяснимое разделение труда, Алексей Петрович никак не мог отделаться от своей глупой неловкости за свою профессию, за свое якобы ничегонеделание, сотворил в конце концов из этой неловкости фетиш и втихомолку ему поклонялся. Как знать, если бы он сразу же стал журналистом — тогда, быть может, его никакие угрызения совести не мучили бы, но он несколько лет работал в проектно-конструкторском бюро, знал, что такое корпеть на рабочем месте от звонка до звонка, не имея права отлучиться даже на минуту.
Действительно, если посмотреть на его нынешний труд беспристрастно, то на него уходит от силы часа два в день, да и то не каждый, а остальное время — разъезды, разговоры, часто совершенно пустые, еда, питие, кое-какие развлечения…
Разумеется, это тоже работа, но как же она, его "работа" (мысленно произнося это слово, Алексей Петрович всегда ставил его в кавычки), отличается от работы хотя бы тех же кочегара и машиниста!
Однажды, чтобы написать по заданию редакции очерк о машинисте, сумевшим предотвратить крушение поезда, он провел в паровозной будке целую ночь и часть дня, и так вымотался за это время, что приходил в себя не меньше недели. А ведь есть еще более тяжелые профессии, о которых он каких-то четыре-пять лет назад даже не имел понятия, а когда познакомился с ними вблизи, — и то, разумеется, со стороны, как зритель-зевака, — то был просто подавлен увиденным.
Частенько, сидя в своей московской квартире за письменным столом, представляя себя в шкуре очередного своего героя, — вот именно в тиши, уюте и при возможности отложить работу на завтра-послезавтра… в тот самый миг, когда его герой надрывает пупок, задыхается от ядовитых газов, отхаркиваясь черной мокротой, — так вот, частенько, сидя в своей квартире, Алексей Петрович испытывал комплекс вины с особенной остротой, находя в нем даже какое-то болезненное наслаждение. Черт его знает, оригинально это или нет, но за другими такого комплекса Алексей Петрович не замечал.
И было, наравне с этим самоедством, самоедство по другому поводу: жалея народ, Алексей Петрович любви к этому народу не испытывал, оправдывая эту нелюбовь тем фактом, что, как утверждают некоторые, не испытывал любви к русскому народу и поэт Некрасов, посвятивший этому народу все свое творчество, и Алексей Петрович очень хорошо Некрасова понимал.
