Постепенно боль в груди утихла, дышать стало легче, вернулся слух. Гудели над головой сосны, куковала кукушка, стучал дятел, зудели комары. Ни мотоциклетного треска, ни выстрелов, ни голосов, ни чьих бы то ни было шагов.
Прямо перед глазами черный жук упорно пытался пролезть под ладонь Алексея Петровича, тыкался в нее черной усатой головой, замирал, полз влево, возвращался. Видать, тут пролегала его привычная дорога, и он не мог понять, чем таким она вдруг оказалась закрыта. Алексей Петрович приподнял ладонь с налипшими на нее хвоинками и былинками — и жук, быстро перебирая лапками, скрылся в лохматой кочке, из которой тянулись вверх жесткие стебли папоротника.
Вот чуть в стороне зашевелился зеленый и слегка объеденный листик, из-под него показались рожки большого и толстого слизняка. Что-то ему не понравилось — и он убрался в свое укрытие.
— Ку-ку! Ку-ку! — отсчитывала чьи-то года кукушка.
— Тук-тук-тук-тук! — долбил дерево дятел.
Алексей Петрович сел, провел ладонью по мокрому от пота лицу, давя комаров и мошек. Огляделся. Высоченные и толстенные, охристо-розоватые стволы сосен, стоящие почти на одинаковом расстоянии друг от друга, подпирали голубое небо, просвечивающее сквозь хвою. Дымные лучи, полосы и потоки света пронизывали это молчаливое великолепие.
Вспомнились чьи-то стихи:
Сосны — меднотелые Антеи,
Чашу неба держат надо мной…
Где он? Куда его занесло? Вряд ли далеко от Новых Липок. Но главное — куда идти? Где наши? Где немцы?
Он посмотрел на часы: восемь часов четырнадцать минут. Сколько же все это длилось? И что было перед этим? Ну да, перед этим была ночевка в деревне, нелепый сон с куда-то зовущим неизвестным голосом, завтрак на траве… Откуда это — «Завтрак на траве»? Из какой жизни? Впрочем, не суть важно. Важно другое: что с Кочевниковым? Убит? Ранен? Попал в плен? Что с женщиной? Как ее? Ах, да, Марфа Савельевна. Бригадирша. Почти что Посадница…
Нет, не о том он. Не о том.
А о чем надо?
Алексей Петрович с трудом встал на ноги, покачался, огляделся, обреченно вздохнул и пошел. Сперва по солнцу — это уж точно на восток. А на востоке — свои. Должны быть. Но на восток движутся и немцы. И явно быстрее, чем он на своих двоих.
Пройдя метров сто, остановился в растерянности: если идти все время по солнцу, то вернешься назад. Может быть, и надо — назад? Ведь под Могилевым все еще дерутся наши. И у него задание от редакции — быть в Могилеве. Ну, прорвалась какая-то немецкая часть, а вокруг ведь наши войска — задавят, сомнут, уничтожат. Но что-то много прорывается немецких частей, и там, севернее Орши, под Витебском, и здесь, значительно южнее.
Он стал вспоминать, что ему говорили об обстановке на фронте. В том числе и вызванный недавно в Москву бывший начштаба фронта генерал Климовских. Понял, что все переменилось, что командир энской дивизии, уверявший его, что они продержатся на линии Днепра не менее недели, сам не знал действительного положения дел и, вполне вероятно, тоже бредёт теперь по лесу, не понимая, как случилось то, что случилось.
А кто понимает? Должны же существовать такие все понимающие люди. А иначе как? Иначе никак.
Да, вот оно главное: сейчас по лесу наверняка бредут многие, оказавшиеся отрезанными от своих. Лучше всего подождать где-нибудь — и тогда непременно они на тебя наткнутся. Но где ждать? Без воды, без пищи. Даже без шинели. А если вернуться в эти самые Новые Липки? Узнать о судьбе Кочевникова… Спрятаться у Марфы-Посадницы… Но у нее дети. Если тебя найдут, могут расстрелять всех. И детей тоже. О таких случаях рассказывали окруженцы. Нет, ты не имеешь права подвергать смертельной опасности этих людей. Ведь если бы твои дети… Впрочем, не нужно об этом. А о чем нужно? Боже мой, о чем же тогда можно и нужно?! И что все это значит? И почему именно ему, русскому писателю Задонову, досталась такая доля: бегать зайцем по своей земле, прятаться и не знать, куда идти? А главное, не понимать, как все это произошло, почему и по чьей вине?
Нет, главное — не это. Главное — не поддаваться панике, все тщательно взвесить и лишь тогда принимать решение. Надо выжить во что бы то ни стало. Потому что тебе нельзя умирать, попадать в плен, потому что у тебя, в твоем московском кабинете, лежит недописанный роман, тебя ждут жена и дети, ты должен вернуться к ним и к своему письменному столу. И, наконец, потому, что только там ты поймешь и решишь, что произошло с тобой, твоей страной и народом.
Итак, надо идти на восток. То есть в сторону восхода. Значит, север — это где? Север — это там, где на деревьях растут мох и лишайники. Так говорили на курсах подготовки… Почему — под-готовки? Под — это снизу. Ниже некуда. Впрочем, так оно и есть. Не командиров же из них, пишущей братии, готовили, а под-готавливали к возможной встрече с войною. Значит, знали, что она будет. А сами не под-готовились.
Опять он не о том. Тут надо думать о жизни, о том, как выбраться, спастись. Хотя бы, для начала, определить, где север, а где восток. А всякие философствования в его положении есть глупость и интеллигентские штучки-дрючки.
