И хотя радостные вопли были скорее насмешливыми, чем действительно радостными, Джугашвили принял их за чистую монету и, двигаясь вдоль стола, пожимал руки присутствующим командирам, среди которых оказался и командир артполка подполковник Сапегин, с которым они заканчивали академию, а все остальные имели звание не ниже майора, после чего уселся на венский стул по правую руку от Васильева, уверенный, что другое место за этим столом было бы оскорблением не столько ему, Якову Джугашвили, сколько его отцу, Иосифу Сталину.
— А мы вот решили, — продолжил Васильев, — отметить наше прибытие на фронт и героическое боевое крещение вашего артполка. Учти, что я только что подписал представление тебя к ордену Боевого Красного знамени за отличную стрельбу по немецко-фашистким захватчикам, — с пафосом произнес Васильев. — Как мне доложил подполковник Сапегин, твоя батарея уничтожила одну батарею противника, другую подавила, уничтожила до роты пехоты и два противотанковых орудия. Поздравляю, товарищ старший лейтенант с заслуженной наградой! — закончил полковник Васильев, вставая.
Все тоже встали.
Джугашвили вытянулся, выдохнул положенные в таких случаях слова:
— Служу трудовому народу!
Полковник пожал ему руку, остальные подходили и тоже жали, и старшему лейтенанту казалось, что его любят не за то, что он сын Сталина, а потому, что он оказался значительно лучше, чем все о нем думали. И даже он сам о себе самом.
— А теперь давайте выпьем за новоиспеченного кавалера нашего самого почетного боевого ордена, — предложил полковник Васильев. — За то, чтобы он и его батарея громили врага так же отважно и умело в каждом бою!
И все потянулись к Джугашвили своими стаканами и рюмками, поздравляли и желали новых успехов.
Когда закусили, полковник спросил, обращаясь к Джугашвили:
— Как там в дивизионе? Все целы? Какое настроение?
— Готовятся, товарищ полковник, к новым боям, — ответил Джугашвили. — Вот только снарядов у нас осталось менее четверти комплекта. И горючего для машин совсем мало, — добавил он, сообразив, что виденные им машины могли ехать совсем по другим адресам. И заверил, потому что как же без этого? — никак не возможно: — Но я уверен, что если немцы появятся, разнесем их в пух и прах.
— Я в этом не сомневаюсь, дорогой. А насчет снарядов… Розенфельд!
— Я вас слушаю, товарищ полковник! — вскочил круглотелый интендант третьего ранга. И тут же оттарабанил: — Снаряды и горючее уже посланы, товарищ полковник. По полтора комплекта на пушку и по две заправки на машину.
— Слышал, дорогой?
— Слышал, товарищ полковник, — ответил Джугашвили.
— Вот и хорошо. А теперь, друзья, поднимем тост за нашего дорогого вождя и учителя, за Верховного главнокомандующего Красной армией товарища Сталина, под командованием которого мы разгромим всех фашистов и погоним их назад. Ура!
— Ура! Ура! Ура! — стоя ответили ему присутствующие и выпили при общем молчании, под лязг гусениц ползущих через поселок танков.
Все порядочно окосели, все выражали общую решимость врезать фашистам по первое число и еще дальше. Яков, подвыпив, то и дело пытался что-то сказать, что-то такое, чтобы всех удивило, но всякий раз нес полнейшую околесицу, вроде того, что непременно, как только наши войска освободят Витебск, позвонит отцу и расскажет ему, как здорово дивизия била фашистов. Его с радостным хохотом прерывали, предлагая еще раз выпить за то, чтобы война скорее закончилась полной и окончательной победой мировой революции, а старший лейтенант Джугашвили дослужился до маршала. Джугашвили пил вместе со всеми, опьянел быстро и не заметил, как его вывели из-за стола и куда-то повели, как укладывали спать, но помнил, если ему это не померещилось, что рядом все время была какая-то белокурая девушка с голубыми глазами и звучал ее ласковый, похожий на звон колокольчика, голосок.
Джугашвили проснулся и некоторое время лежал с закрытыми глазами, прислушиваясь к себе и окружающему его миру. Перед ним мелькали лица, они то приближались, то удалялись, звенели стаканы, пахло рыбой и еще чем-то, кажется, кинзой. К горлу подкатывал тошнотный комок, и он подумал, что опять, и уже в который раз, не удержался и перебрал. Впрочем, ничего страшного не случилось. И хорошо бы получить орден в Кремле из рук самого Михал-Ваныча Калинина. Старик всегда, встречая его, Якова, дружески улыбался и спрашивал одно и то же: «Ну как, Яша, живем, хлеб жуем?» И Яков отвечал ему: «Живем-жуем, Михал-Ваныч! А вы все скрипите?» — «Скреплю, Яша, наше дело стариковское».
Рядом что-то зашуршало и задвигалось, обдавая его сладковатым дуновением духов.
Джугашвили открыл глаза и… и увидел девушку с льняными волосами и голубыми, как цветущий лен, глазами, одетую в офицерскую габардиновую гимнастерку, синюю юбку чуть ниже колен, на стройных ножках шелковые чулки и хромовые сапожки. Девушка стояла перед зеркалом, причесывала свои кудряшки, наклоняя головку то к одному плечику, то к другому, явно любуясь собой.
Джугашвили зашевелился, и девушка обернулась.
