— Пока я здесь — ничем, — ответил Блюмкин несколько резковато и внимательно глянул своими выпуклыми глазами на Соболевичуса. Затем, повернувшись к Троцкому и сменив тон: — Я, Лев Давидович, как был, так и остаюсь вашим верным единомышленником и, в известном смысле, телохранителем. Яков Блюмкин своих не сдает. Весь в вашем распоряжении. — И картинно склонил свою лысеющую голову.
— Спасибо тебе, Яша, — растрогался Лев Давидович. — А то бросай своих кремлевских хозяев и иди снова ко мне. С тех пор, как ты ушел от меня в ОГПУ, у меня не было такого надежного и верного охранника. Ничего не могу сказать плохого о твоих приемниках, однако Блюмкин есть Блюмкин.
— Спасибо, Лев Давидович, но вам известен мой непоседливый характер. А в ОГПУ я при деле, меня ценят, Менжинский и Ягода свободы моей не стесняют, хотя и знают, что Сталина я не люблю.
— Сталина может любить только такой же выродок, как и он сам, — проворчал Лев Давидович. — А самому Сталину такое понятие, как любовь, вообще не знакомо.
Никто не возразил.
После ужина Лев Давидович и Блюмкин уединились в кабинете Троцкого.
— Лев Давидович, вы хорошо знаете Соболевичуса? — спросил Блюмкин, закуривая турецкую сигару.
— А что? — насторожился Лев Давидович.
— Да нет, вы не подумайте чего, я просто так спросил. Лично у меня против него ничего таки нет. Но у меня вообще о нем ничего нет. Я знаю только, что он ваш помощник, был когда-то эсером-боевиком, потом меньшевиком, потом подался в большевики… Ну, как многие из нас. Я знаю, что в самый последний момент ОГПУ запретило выезд вместе с вами Сермуксу и Познанскому, вашим лучшим секретарям и помощникам, но разрешило Соболевичусу. Это-то как раз и настораживает.
— Соболевичусу я доверяю, как самому себе, — твердо отрезал Лев Давидович. — Если я начну подозревать своих… Но оставим эту тему. Лучше расскажи, как там, в Москве? Как там мой сын? И вообще — обо всем и поподробнее. Давно не имею свежих данных.
— С сыном вашим не встречался, но знаю, что у него пока все нормально: работает по специальности, политикой не интересуется, весь в своих химических формулах, колбах и ретортах. Пока его не трогают. Бог даст, и не тронут: не за что. Я тоже особо в политические дрязги не лезу, с меня хватает и конкретной работы, но твердо стою на стороне оппозиции. И взглядов своих не скрываю.
— А что оппозиция? Каково ее влияние на массы?
— Влияния, собственно говоря, никакого. Сталин лишил оппозицию главного оружия — прессы и радио. Те жалкие листовки, которые иногда появляются на заводах, вызывают лишь отвращение у здравомыслящих рабочих. Во-первых, своей озлобленностью; во-вторых, бездоказательностью. Сами знаете, в листовках нет места ни логике, ни философии.
— И какова основная направленность этих листовок?
— Направленность достаточно однозначная: Сталин — узурпатор власти, Сталин ведет рабочий класс в пропасть, социализм в одной стране, без мировой революции, — блеф. И так далее. Все верно, но советского обывателя пугает.
— Да-да! Но когда-то лозунги социал-демократии тоже пугали мелкую буржуазию и несознательных рабочих. Вода камень точит.
— Я не спорю, Лев Давидович. Я говорю, что есть. Лично меня — как, впрочем, и многих других оппозиционеров нынешнего режима, — занимает вопрос: надо ли служить этому режиму или перейти на вооруженное и всякое иное противодействие ему?
Лев Давидович задумался лишь на мгновение.
— Ни в коем случае, Яша! Вернее сказать, власть Сталина и его приспешников — это не самое главное. Главное, что в СССР нет класса помещиков и капиталистов, нет частной собственности, нет эксплуатации человека человеком. Что касается режима Сталина, то это явление временное, переходное. Сталин не вечен. Отсюда вывод: служить революции, а если вредить, то исключительно режиму и его носителям. Чем быстрее сменится режим, чем раньше к власти в СССР придут истинные большевики-ленинцы, тем лучше как для рабочего класса СССР, так и для рабочих всего мира. Именно об этом я и собираюсь написать книгу. С одной стороны, она покажет, что из себя представляет режим Термидора, с другой — высветит задачи революционеров на нынешнем этапе мировой революции.
— Вот это для меня и есть самое главное, Лев Давидович: знать, что делать! — воскликнул Блюмкин и закинул ногу на ногу. — А то задумаешься иногда: кому служу? Сталину? И хочется послать всех к такой матери.
— Нет-нет, оставайся на своем посту, Яша. В этом случае ты приносишь больше пользы мировой революции, чем если бы перебрался за границу. Доказано опытом истории всех революций и всемирного еврейства: всякий режим лучше всего подрывать изнутри, либо свергая его насильственным путем, когда для этого созревают объективные условия, либо захватывая в нем командные высоты. А здесь, за границей, и без того, извини за резкость, хватает болтунов и бездельников.
В выпуклых глазах Блюмкина вспыхнул огонек, но Лев Давидович его не заметил: ему в голову пришла идея, которую он сейчас обкатывал и так и этак.
— Ты надолго сюда, Яша?
