Дрожащими руками, чувствуя, как в горле растет тяжелый комок, который не выплюнуть, не проглотить, он принял измятые и уже распечатанные конверты и, будто пьяный, пошел искать укромный уголок, где бы никто не мешал ему прочесть долгожданные весточки из дому. Он читал письма, начав с верхнего, повторяя каждую строчку и сознавая лишь одно: дома все живы, помнят о нем, не забыли, беспокоятся, переживают. Только перечитав каждое письмо по нескольку раз, Гаврила успокоился и начал вникать в описываемые события.
Все пять писем были писаны Полиной. Начинала она их, — судя по всему, под диктовку матери, — с передачи Гавриле многочисленных поклонов от детей и родителей, братьев и сестер, племянников и племянниц, свояков и своячениц, сватов и сватьев.
«А еще кланяется вам однорукий дядька Митрофан. Он выписал Васятке справку, чтобы Васятка поехал учиться в Ленинград на инженера…»
И Гаврила представил себе однорукого Митрофана. Вот сидит он в своей тесной конторке, изо рта торчит цигарка, дым окутывает Митрофаново лицо, застревает в бороде и усах, и борода и усы у него паленые, продымленные. Вот налег грудью на стол и, придерживая культей бумагу, скособочившись, пишет справку его сыну Васятке, — и у Гаврилы перехватывало дух, слезы сами по себе выкатывались из глаз, буковки прыгали, сливались. Гаврила утирал глаза грязным рукавом ватника и подолгу смотрел в небо и глупо улыбался.
Почти в каждом письме было много строчек, густо замаранных черной краской. Ясно, что не Полина марала строчки, а уже здесь, в лагере, чтобы Гаврила не узнал самого главного. Ему уже было известно от лагерных старожилов, что письма с воли и на волю же читают специальные люди из интеллигентов, что эти интеллигенты вымарывают все, что может расстроить заключенного, повлиять на его настроение в худшую сторону. Или выдать на волю тайны лагерной жизни. И Гаврила, естественно, не мог не задуматься, что же такого неладного содержится в вымаранных строчках, что Полина решила ему сообщить, а таинственный интеллигент — совсем наоборот.
Весь день Гаврила бродил по лагерю, не находя себе места, и чем дальше, тем сильнее охватывало его беспокойство. В голове его возникали разные мысли, ему представлялось то одно, то другое, и все это непременно связано с Прасковьей, хотя и понимал, что Полина не станет ему писать, если мать вдруг… едва мужик за порог… как рассказывают о других женах, но все про городских, а его Прасковья дальше Валуевичей нигде не бывала, а на мельнице… на мельнице-то с кем же ей изменять своему мужу?
Другое, как ни странно, в голову Гавриле почему-то не приходило.
В последнем письме вообще было слишком много черных строчек, а в самом конце так с десяток строчек подряд, но замазанных не аккуратно, а как придется, и строчки эти были писаны не Полиной, не ее это почерк. И Гаврила вертел письмо так и этак, разглядывал его на просвет, пытаясь по отдельным словам и кусочкам слов составить представление о том, какую такую страшную весть они в себе заключают.
После обеда, состоявшего — по случаю праздника — из трех блюд: суп с клецками, каша перловая с салом и компот из сухофруктов, Гаврила присел возле своего барака на лавочку покурить. Из открытого окна барака доносился шум играющих в карты уголовников, повевало запахом сивухи. Гаврила курил, лениво отгонял комаров, бездумно смотрел поверх колючей проволоки в даль, затянутую маревом лесного пожара.
К нему подсел сосед по нарам и напарник по бригаде рельсоукладчиков Кузьма Кучеров, житель Тамбовщины, посаженный на десять лет, как он сам говорил, за глупость.
Это был кряжистый мужик сорока с небольшим лет, с черной цыганской бородой, обметанной ранней сединой, с пронзительными небесно-голубыми глазами, в которые тянуло заглянуть, как в бездонный колодец.
Гаврила Кузьму побаивался. Но не потому, что тот был сильнее его физически — это-то как раз никогда для Гаврилы значения не имело, — а потому, что Кузьма имел вредную привычку во всем, что ни есть на белом свете, находить одно только плохое и не замечать ничего хорошего, будто его, хорошего-то, и не существует вовсе. А еще он, по всей видимости, очень старался, чтобы и все остальные люди имели на жизнь такое же воззрение, как у него самого. Может, жизнь его так помяла, что он повернулся к ней спиной, может, от рождения такой. Бог его знает.
Еще дед Гаврилы сказывал, что есть на свете люди, рождение которых происходит не по воле господа, а по дьявольскому произволу. Эти-то люди, зачатые в грехе, еще во чреве матери чуют свое предназначение, не хотят покидать чрево, потому и роды у иных баб тяжелые, от чего многие бабы даже помирают. Родившись, такие особые люди становятся супротивниками самой жизни, но Христос в великой своей терпимости и любвеобилии старается с помощью ангелов снять с этих людей изначальный грех, очистить их душу и облегчить их участь, однако дьявол сопротивляется, и поэтому совесть у этих людей беспокойная: то она болеет за род человеческий, то, наоборот, восстает против бога и вредит миру.
