В глухом урочище, под корнями могучей ели, среди бурелома, на берегу небольшой речушки горит костерок, горит без дыма, слегка потрескивая сухими ветками. Над костерком висит котелок литра на три, в нем варится мясо несколько дней назад убитой косули. Там, на месте удачной охоты, Гаврила с Кузьмой провели целые сутки: ели мясо, спали, приводили в порядок свою изодранную одежду. Почти вся соль, что у них была, пошла на засол фунтов пятнадцати оленины, рассчитывать еще на такую удачу в ближайшее время не приходилось. И не потому, что мало дичи, а потому что опасно. Но они наловчились: то грибов насобирают и сварят, то ночью накопают в чьем-нибудь огороде еще мелкой, как горох, бульбы, то наловят рыбы.
Рыбу поначалу ловили еще тем старым способом, каким когда-то в детстве лавливал Гаврила, научившись этому у деда: положить вечером на дно песчаной отмели коры, так чтобы была домиком, придавить камнем, чтоб не всплывала и не унесло течением, а утром под ней обязательно окажется или вьюн, или щуренок, или даже налимчик. Остается лишь изловчиться и взять его. Ну, это дело не хитрое.
Потом они — где-то на четвертый или пятый день после побега с пасеки — украли чью-то сеть, соорудили из нее бредешок, рыба теперь у них почти не переводилась. Одно плохо — соли удавалось раздобыть очень редко, если и давали ее, то по щепотке: у крестьян и у самих с солью было не густо. Ну и хлеб — хлеб тоже водился не часто. Так и шли.
Гаврила даже начал понемногу привыкать к такому житью.
— Ничего, Гаврила Василич, — рассуждал Кузьма, помешивая деревянной ложкой в котелке. — Ежли советская власть, едри ее в корень, нам другой жизни не отпустила, то мы и так перемаемся. Нам главное что? Нам главное от этой власти держаться подале.
И Кузьма, отвернув голову в сторону от костра, смачно сплюнул.
Гаврила, лежавший по другую сторону костра на охапке еловых веток, приоткрыл глаза и посмотрел на товарища. Что-то Кузьма в последнее время стал разговорчивым, и все больше рассуждает о всяких материях, начиная разговор с какой-нибудь незначащей фразы. Раньше за ним этого не водилось. Раньше он ругался да богохульничал. А тут как прорвало: то начнет вспоминать свое детство, то рассуждать о жизни, какая она есть и какой должна быть по его разумению. Гавриле даже показалось, что Кузьма не очень-то и спешит в этот самый городишко, к таинственной границе, которая в представлении Гаврилы виделась неким забором, каким огораживают загон для скота.
Сам-то Гаврила больше помалкивал, да и о чем он мог рассказать? — нигде, считай, не бывал, ничего не видел. Кузьма — другое дело. Однако что-то было в этой словоохотливости Кузьмы пугающее, какие-то неясные предчувствия тревожили Гаврилу: уж ежли человек вдруг решил до самого донышка излить свою душу, то не потому ли, что другого времени у него не будет? Какую-то такую примету слыхивал Гаврила от своего деда…
Впрочем, рассказы Кузьмы и его рассуждения он слушал всегда с интересом, а спешить ему тоже некуда: хоть лишний день да на родимой земле. Да и лето в разгаре, до зимы далеко, а летом в лесу прожить можно.
— Да-а, вот как подумаешь про себя самого, какую ты сам себе тропку-дорожку избрал по собственной охоте и желанию, так хоть сам себя суди и выноси смертный приговор, — говорил Кузьма, откинувшись спиной на валежину, густо покрытую мхом. И не было в его лице, искусанном комарами, заросшем черным жестким волосом почти до самых глаз, ничего от того Кузьмы, который со звериной жестокостью раз за разом всаживал нож в распростертое под ним тело молодого рыжеволосого милиционера с голубыми глазами. И у самого Кузьмы глаза становились под стать небу, просвечивающему сквозь густую хвою, их заволакивала грусть-тоска такая отчаянная, что Гавриле больно в них было смотреть.
— Ну, ты, Гаврила Василич, ладно: жил себе и жил, дали тебе мельню — взял, не дали бы — жил бы и дальше, как все живут, — мерно, будто ручеек перекатывался с камушка на камушек, звучал в тишине голос Кузьмы. — А я? А я, брат, эту самую советскую власть вот этими своими руками… еще на фронте. Кто член полкового и председатель батальонного комитета? Кузьма Макеич Кучеров. Кто больше всех глотку драл против царя, а потом и против Керенского? Опять же Кузьма Кучеров. Вот я сейчас и думаю: как это у меня в ту пору язык не отсох? А? Опять же, началась гражданская, кто — домой, а Кузьма — как же, едри его в корень! — записался в Красную гвардию, поперва командовал взводом, потом ротой, а под конец уж и до батальона добрался. Три года войны с германцем — они чему-чему, а воевать народ научили. Не всех, ясное дело, а у кого голова на плечах имеется. А у кого ее нет, хоть бы и у офицеров, так им никакая наука впрок не шла. Это уж точно.
Кузьма отмахнул от лица въедливый дым, неспешно продолжил:
