Председатель, молодой человек лет двадцати пяти, высоколобый, с ранними залысинами, с узкими серыми глазами, прячущимися за припухлыми веками, сросшимися мочками остро торчащих в стороны ушей, в серой косоворотке и городском пиджаке, был человеком грамотным, то есть закончил два класса церковно-приходской школы, до революции работал на шахтах, окружающих город Юзовку, что в Донецком бассейне. Там он кое-чего поднабрался и, по слухам, являлся одним из заводил среди тамошних мастеровых, так что имел, ко всему прочему, опыт руководящей работы. А главное — был по всем статьям своим человеком, калиновским, потому как именно здесь, едва научившись ходить, начинал с подпасков. Звали председателя Никиткой Хрущевым. Он еще по осени вернулся в родное село вместе со всем своим семейством, можно сказать, едва утек от германцев, которые захватили Донбасс, а вместе с ними туда вернулись и хозяева заводов и шахт, и по всему выходило, что оставаться ему там было не с руки.
Его-то, человека бывалого и знающего, и выбрали калиновские мужики председателем комбеда.
— Вот, — оторвался Хрущев от своей тетрадки и постучал по ней пальцем. — Вот здесь я все посчитал. Получается на едока десятина с четвертью. Не принимая во внимание покосов…
— А раньше было вроде как больше, — засомневался лядащий мужик, сидящий в первом ряду, по прозвищу Топорище.
— Так раньше и народу в селе было меньше, — возразил Хрущев.
— Дык сколь народу подалось в город, сколь померло, сколь в войну побило…
— Дык сколь народилось, сколь назад возвернулось, — в тон Топорищу ответил Хрущев, не привыкший лазить за словом в карман. — Ты б еще девяносто второй год помянул, когда перепись была. Тогда и дворов-то имелось полторы сотни, и людей чуть больше тыщи. А нынче дворов уже за двести и людей около двух тыщ. Вот и считай.
— И баб тожеть счел? — спросил кривой на один глаз мужик из третьего ряда. — А ежли она, баба-то, выйдет замуж в другое село или, скажем, в город… или еще куда… Тогда как жеть?
— Нынче, поскольку у нас образовалась советская власть, все равны: и бабы, и мужики, и всякое другое население в виде детей и младенцев, — наставлял мужиков Хрущев. — Наше село нынче имеет населения тыща восемьсот сорок восемь человек, на них все и делится без различия полу, возрасту и у кого какая вера. Такая вот нынче политическая линия.
— А как с теми, которые вышли на отруба? — не унимался кривой мужик.
— Поскольку они сидят на землях Калиновки, тоже подпадают под общую директиву, — терпеливо разъяснял Хрущев. — Рыба ищет, где глубже, а человек, где лучше, — продолжал он ровным голосом. — Во времена столыпинского террора часть народа соблазнилась отрубами и отошла от общины. Что ж их теперь — в омут головой? Все ошибаются. Конь о четырех копытах, а и тот спотыкается. Жизнь — такая, как говорится, вещь, которую в короб не положишь и в красный угол не поставишь. Она сама указывает, кому как быть.
— Это верно! Это, конечное дело, так, кто ж спорит!.. — послышалось с разных сторон. — Главное дело, чтоб все было по правде, по справедливости.
— А вот как теперь будет с разверсткой? — выкрикнули с задних рядов. — Как будут брать — с едока али с работника? Али подчистую?
— Этот вопрос до самого оконечного результата еще не решен, — гнул свою линию Хрущев. — Этот вопрос сложный, пеньковой веревкой его не взнуздаешь. Думаю, раз в нашем селе образовалась советская власть, она и будет решать вопрос с продразверсткой. Чтоб, значит, по всей справедливости. Потому что и армию надо кормить, и рабочий люд, который на заводе производит плуги-бороны, а также ружья и прочую воинскую справу. Поскольку народ произвел революцию за ради своей собственной пользы, то все должны жить как те братья в одной большой семье, слушать старшого и не выкобениваться.
Хрущев и еще говорил бы и говорил, но на крыльце затопало несколько пар крепких и уверенных ног, затем шаги послышались уже в сенях, дверь распахнулась, и в помещение вместе с морозным облаком один за другим ввалились трое: первый в коже с ног до головы, черняв, чернобород, перетянут ремнями, с револьвером в желтой кобуре, с офицерской саблей в потертых ножнах, в папахе с красной звездой — сразу видно, что из жидов; второй в шинели, лицо тонкое, украшенное щегольскими усиками, — видать, из офицеров, — и тоже обвешан оружием, наподобие рождественской елки; третий… третьим была баба, но тоже в штанах и в коже.
— Здравствуйте, товарищи! — едва переступив порог, произнес бородатый простуженным и слегка картавым голосом, буравя черными глазищами таращащихся на него мужиков.
Присутствующие нестройно ответили на приветствие, насторожились.
— Здесь, как нам сообщили, заседает комбед. Кто председатель комбеда? — спросил бородатый.
— Ну, я. А вы кто такие? — поднялся Никита Хрущев, упираясь в стол обеими руками.
