До родной деревни братья дошли пешком. Тут и идти-то меньше двух верст. Да и погода больно хороша. Алешка шагал посредине и степенно объяснял Ваське, почему нынче в школу ходить сподручнее (словечко это тятька подцепил на железке), а раньше — так одна морока. Васька, как и Митроха, знал это и без объяснений Алешки, но все равно слушал с интересом.
— В прошлом годе кажный двор выделял телегу о двуконь, чтобы отвозить учеников в Валуевичи. Ежли в семье один ученик — два дни в месяцу, ежли два — то, стал быть, четыре, а ежли три — стал быть, равняется… четыре прибавить еще два… равняется, стал быть…
— Шесть! — выпалил Васька.
— Знамо, шесть, — подтвердил Алешка и добавил с важностью: — Это я для проверки не враз счел, а так я быстро. — Он помолчал, поглядывая на братьев, но ни Васька, ни Митроха ничего на это не сказали, зная, с каким трудом давалась Алешке грамота. Да и опасно говорить-то: стукнет, чего доброго, по затылку, а рука у него тяжелая. — А ныне что? Ныне — ва-ажно! Ныне в самих Лужах школу открымши. Двух учителок из городу пригнамши. Страсть, как энти учителки ехать не хотемши, вот они и затужимши.
— Тятька сказывамши, быдто в городу-то голодуха: ни тебе хлеба, ни бульбы, собак и кошек всех поемши, — поправил старшего Митроха.
И тут же получил от Алешки леща.
— Не бреши! Вот настоишься в углу, узнаешь, ели там кошек или нет, — сопроводил своего леща Алешка наставлением. — И передразнил: «Пое-емши!»
— Так я так только, — оправдывался Митроха, растирая пятерней шею. — Не я ж выдумал про кошек. Бабка сказывала. И в школе буду говорить правильно: поели.
— Все равно брешешь! Эка дурень так дурень! Они, учителки-то, отродясь бульбу не емши. У них брюхо совсем не по-нашему устроено. Им конхвекты да кренделя! Во-о! И чтоб с маком и с энтим… как его… присыпка такая… такая сахарная… А ты, дурень, про бульбу. Эка бестолочь! Мало тебя тятька драл. — Алешке явно хотелось, чтобы кто-нибудь из братьев возразил ему, уж он бы дал леща, так уж дал, покрепче прежнего. Но братья благоразумно промолчали, поглядывая по сторонам.
— Да-а, вот какие дела-а, — протянул Алешка озадаченно. — Об чем это я вам сказывал-то? Вечно вы перебиваете, вечно лезете со своими глупостями. Слова сказать не дадите.
— Ты сказывал про то, что нынче в школу ходить стало сподручно, — напомнил Васька.
— Без тебя знаю. Подсказчик выискался! Дам вот щас! — И Алешка замахнулся на Ваську рукой, но тот проворно отскочил в сторону. — В классе, однако, подсказывать строго-настрого запрещается, — наставлял он. — Чуть подсказал кому — становись в угол. Ясно? И будешь стоять там, как тот дурень. Ты про это и думать забудь, а то учителка пожалуется тятьке, уж он тебя выпорет, так уж выпорет. Тятька-то… А сподручнее потому, что ездить теперя без надобностев, лошадь напрасно не гонять, от хозяйства не отрывать. Лужицким — так и подавно. Зимой можно и не одеваться. Выскочил из избы — школа-то вот она! Ва-ажно.
— Тятька сказывал, что однорукий Митрофан дюже недовольный был, что евоную контору обчество определило под школу, а самому оставило махонький закуток, — вставил Митроха.
— Это я и без тебя знаю, что тятька сказывал, — перебил брата Алешка. — Ты еще того не знаешь, что новую школу решили строить на погорелом месте, а мужики чураются и супротивничают: место это нечистым помечено. Там однорукий два раза горел, да еще анбар Гудымин. А только Касьян сказывал быдто, что все энто бабушкины сказки и энти… как его… предрассудки, что новая власть ничего энтого не признает. А Семка Гуревич, который возвернулся из Красной армии, сказывал, что никаких бесов нету. И нечистой силы тоже. А учителка сказывала, что и бога нету, — уже с опаской вымолвил Алешка и оглянулся по сторонам.
— Тише ты, дурень! — напустился на него Митроха. — Услышит еще! — и истово перекрестился. Братья тоже перекрестились троекратно и, сбившись в тесную кучку, продолжали путь молча.
Лес стоял мрачный, опустив отяжелевшие от листвы и хвои ветви; солнце, едва поднявшись над горизонтом, с трудом пробивалось сквозь дремучую чащу. На лугу, примыкающему к старому осиннику, куда братья еще вчера бегали за красноголовиками, стлался жидкий туман. Сорока выпорхнула из чащи, уселась на ветку сосны и застрекотала, предупреждая кого-то, что идут по лесу мальчишки и болтают невесть что.
Послышался скрип колес, фырканье лошадей, ленивое понукание, из-за поворота выполз обоз, везущий на помол зерно нового урожая.
Братья сошли на обочину и ускорили шаги.
