- Все валится из рук... Подчас теряюсь, не знаю, что делать. Лучших людей из своего аппарата пришлось отдать или отпустить на хозяйственную работу. С кадрами ситуация ужасная, особенно на местах. Если не безрукий, то карьерист или сволочь. А заменить некем! Приходится этих... воспитывать, хотя стоило бы гнать в шею. Начинаю со страхом думать о том, что станет с ОГПУ, когда я уйду. Вячеслав Рудольфович слаб, склонен прогибаться под давлением. У других нет даже его авторитета... - Дзержинский снова замолчал.
- Хотите мне предложить этот пост? - неловко шучу, желая прервать молчание.
- Нет, - не принимая шутливого тона, вполне серьезно отвечает Феликс Эдмундович. - Вы - человек на своем месте. Да дело даже не в том, кто станет во главе. Меня пугает тот безудержный политический карьеризм, который проснулся в моих сотрудниках, а еще больше - та готовность, с которой Политбюро стремится воспользоваться плодами этого карьеризма.
Вот даже как? Впервые на моей памяти (и нынешней, и прошлой) "железный Феликс" выражает недовольство поведением Политбюро. Между тем мой собеседник продолжал:
- Мне пришлось очень жестко ругаться, чтобы придержать их желание немедля развернуть на весь Союз пропагандистскую кампанию под лозунгом "буржуазные специалисты - главные очаг контрреволюции в СССР". К счастью, к моим словам прислушались.
После короткой паузы Дзержинский снова пристально уставился на меня:
- Я часто вспоминаю наш с вами разговор годичной давности. Сегодня мне кажется, что тогда вы были чрезмерно осторожны в формулировках. Чтобы избежать злоупотребления властью со стороны сотрудников ОГПУ, необходим очень жесткий контроль над их работой. И изнутри, и со стороны прокуратуры.
- А еще надо установить жесткие процессуальные нормы на всех стадиях оперативно-розыскных мероприятий и следствия, - решаю подать свой совет. - Контролировать же их соблюдение лучше всего будут те, кто в этом более всего заинтересован - подозреваемые и подследственные, при помощи профессиональной адвокатуры, разумеется. Для этого адвокатам должны быть предоставлены соответствующие правомочия.
- Вашу идею я еще с того раза запомнил, - откликнулся Феликс Эдмундович. - Юридический отдел уже работает по моему поручению. Но самое поганое, - он вдруг резко сменил направление разговора, - что я сам упустил момент, когда Евдокимов перешел грань, и начал раздувать это дело, не обращая внимания на доказательства. Я готов был поверить с его слов во всю эту историю с разветвленным контрреволюционным заговором... - его глаза в этот момент были, как у побитой собаки. Никакого фанатического огня, которого так боялись враги "железного Феликса", в них не пылало. Только тут я прочувствовал до конца, почему сердце Дзержинского отказало так рано. Все ошибки, все промахи, всё отступничество, - короче, все, что шло во вред делу революции, - он пропускал через свое сердце.
- Ладно, - воскликнул он, внезапно переходя на резкий и энергичный тон, и взгляд его тут же сделался цепки и жестким, - я наведу в своем хозяйстве порядок. Отступать не привык! - и он поднялся из-за стола, протягивая мне руку на прощание.
Пожав руку Дзержинскому, не отпускаю ее, а говорю, стоя лицом к лицу:
- Феликс Эдмундович, если глядеть правде в глаза, то мы с вами коммунистического рая на земле не построим. Нет такого чуда, которое могло бы разом всю полупатриархальную, полумещанскую Россию обернуть стройными рядами строителей светлого будущего. Но и отчаиваться - тоже не собираюсь. Даже если нам суждено потерпеть поражение, даже если жернова истории сотрут нас в мелкую труху, и миллионы людей пожелают плюнуть на наши могилы, все равно - я верю, что все было не напрасно. Те, кто пойдет по нашим следам, будут знать, чего можно достичь, и каких ошибок нужно избежать. Парижская Коммуна продержалась семьдесят два дня, мы же стоим уже десять лет, и, несмотря ни на что, сделали уже немало. Да и отступать нам все равно некуда. Только вперед! - произношу все это без нажима, без пафоса, делая небольшие паузы между фразами, как будто машинистке диктую.
Мой собеседник продолжает глядеть мне прямо в лицо и не собирается отнимать руку:
- Я потерпеть поражение не боюсь. Меня больше другое пугает. Как бы не испоганить все наше дело. А то смотришь на человека - он вроде не дурак, не подлец, иной через каторгу прошел и через фронты, а стоило ему пробыть немного на ответственному посту, как на глазах превращается в зажравшегося барина. Или наоборот - лакействовать начинает перед вышестоящими. Есть такие, в которых ни лакейства, ни барства не видно, но они властью упиваются, ради карьеры готовы на что угодно... - Дзержинский, наконец, разжал руку и повернулся ко мне вполоборота, скосив глаза на окно. Его голос стал жестким и решительным:
