Чтоб листочек клёновый передать ему.
Уж как мне младёшеньке, мне вечор малым спалось,
Мне вечор малым спалось, много виделось.
Сон приснился нехорош, нехорош, безрадостен,
Как его прогнать, скажи, ветер, побыстрей.
У меня младёшеньки перстень на мизинчике
Распаялся золотой на правой руке.
Выкатился камушек, зелен изумрудничек,
Выплеталась алая лента из косы.
Алая атласная лента ярославская –
Милого подарочек для девичьей красы…
Ах вы ветры буйные, ветры неразумные,
Отнесите весточку другу моему.
Вы задуйте в сторону, в сторону восточную,
Чтоб тоску младёшеньки передать ему21…
Мягкими, плавными жестами она то протягивала руки к невидимому возлюбленному, то подносила к глазам мизинчик, то перебирала тонкими пальцами, не знавшими грубой работы, свою девичью косу. Голос её, нежный, трогательный, не давал слушателям никакой возможности вдохнуть полной грудью и перевести дух, он увлекал за собой, в беспросветную пучину тоски и грусти.
Иван, утративший всю собранность и осторожность, полностью погрузился в мысли о будущем, между бровями появилась резкая складка, челюсти затвердели. Он не видел, что помещики ехидно посматривают на него и переглядываются.
Но вот Василиса допела, утёрла невидимую слезу, и Ваня словно вынырнул из глубины прохладного и глубокого озера, бережно принявшего в свои объятья его исстрадавшуюся душу, на поверхность, бурлившую от нестерпимого жара горевших в округе лесов… Воздух обжигал лёгкие, иссушал мысли…
– Ну что, Васёна, красавица моя, иди сюда! – Болтов похлопал по стулу рядом с собой, словно подзывая кошку. – Садись, отдохни, выпей вина! – с этими словами он щедро плеснул в пузатый бокал крепкой наливки.
Василиса, робко улыбаясь, подсела к столу, взяла бокал и пригубила напиток, с любопытством поглядывая из-под опущенных ресниц на приезжего барина. Саша тоже смотрел на неё, на её белую шею, изящные ушки, малиновые губы.
– А вы играйте, что застыли! – сказал хозяин музыкантам. – Вам бездельничать никто не разрешал!
Артисты, не отдыхавшие сегодня ни секунды, снова заиграли.
– Митрофан! – приказал Болтов. – Поди сюда!
Один из скрипачей, рыжеватый мужик, по виду немного за тридцать, опустил инструмент и подошёл к барину, выжидательно глядя на него.
– Помнишь наш разговор? – прищурился Болтов.
– Как не помнить, барин.
– Я обещал тебе вынести решение, и вот что я решил… – помещик замолчал, а Митрофан с надеждой смотрел на своего господина.
– Завтра ты забираешь жену, детей и отправляешься в деревню. Будешь тягловым мужиком.
Митрофан как стоял, так и рухнул на колени, отчаяние проступило на его лице:
– Да как же так, батюшка, отец родной, как же я…
– Что как же ты? – передразнил его помещик.
– Как же я на земле-то буду работать?? Ведь как ваш батюшка покойный о пятнадцати годов отправили меня на инструменте учиться, я с тех пор землю-то и не пахал! – мужик всхлипнул и мотнул головой.
– Вспомнишь, – жёстко сказал Болтов.
– Да я же… отвык от землицы-то… отошёл… как к ей привыкнуть-то… – он протянул вперёд дрожащие ладони. – Как я ими работать-то буду… Отец родной, пожалейте, не отправляйте, молю! – Митрофан практически упал наземь, к ногам барина. – Что угодно буду делать, что прикажете, только не отсылайте… милостивец…
Милостивец толкнул его носком сапога:
– Я сказал, ты меня услышал. Жалоб твоих я выслушивать не намерен. Разбаловал отец покойный вас, распустил! Играешь ты плохо, работник из тебя никудышный, а будешь ещё кому жалиться – в рекруты продам! Встать! – Болтов снова пнул мужика, Митрофан с трудом, словно ему на шею повесили жёрнов, встал, не поднимая головы.
– Что стоишь?! – рявкнул помещик. – Иди играй!
Несчастный вернулся к музыкантам, поднял скрипку, но плечи его тряслись, руки дрожали, он даже не мог прижать инструмент подбородком, не то что начать играть… На глазах его выступили слёзы, он с трудом сдерживался, чтобы не зарыдать. Болтов смотрел на потуги мужика, и глаза его наливались кровью. Выждав пару минут, в течение которых музыкант так и не смог прийти в себя, помещик злобно крикнул:
– Кузьма!
– Что прикажете, Николай Палыч?
– Отведи этого скота на конюшню да всыпь горячих!!
– Слушаюсь, – приказчик взашей вытолкал Митрофана, который, всхлипывая и утирая глаза рукавом, даже не подумал сопротивляться.
– Будет ещё перечить моей воле! – гневно сказал помещик, окидывая налитыми кровью глазами замерших в испуге музыкантов. – Играть, мерзавцы! Всех перепорю!
Музыка грянула, но до того нестройно и недружно, что даже Саша покривился, а Болтов окончательно пришёл в ярость и вскочил, испепеляя крепостных взглядом:
– Позорить меня удумали?! Перед гостем?!! Да я вас!.. – он задохнулся от бешенства.
Мужики, потупив взгляд, молчали, лишь Петька посмел обратить к хозяину левую ладонь, пальцы которой кровоточили, и пробормотать:
– Барин, мочи больше нет играть, ведь цельную седмицу, с утра до ночи, без обеда, без роздыху… – он не закончил, потому что барский кулак с размаху ударил его по лицу. Раздался хруст, Петька отшатнулся, охнул, схватился за сломанный нос, из которого обильно потекла кровь.
