Антон на негнущихся, непослушных ногах одолел последний подъем и оказался на широкой площадке. Она была идеально ровной, словно аккуратно срезанной какой-то гигантской фрезой. Он замер в безмолвном, холодящем душу восхищении перед здоровенным, аж в два человеческих роста, лупатым и брюхатым идолищем, грубо вырубленным из огромного куска черного скального базальта.
Когда Антон сместил взгляд, ему сразу же бросилась в глаза массивная толстостенная каменная чаша в виде цветка лотоса, распустившегося на спине черепахи. Она стояла в центре площадки и была около полутора метров в поперечнике. С лицевой стороны ее украшала причудливая резьба, хорошо видимая в ярком лунном освещении даже с десятка шагов.
От этой установленной на постаменте поросшей мхом, испещренной глубокими трещинами чаши исходило какое-то мрачное, приводящее в трепет величие. Антону казалось, будто это действительно был какой-то божественный сосуд, к которому никогда не прикасалась рука простого смертного.
В стороне, на самом краю площадки рос одинокий приземистый кедр. Стоило прикоснуться к нему взглядом, как тут же становилось понятно, что устоять на макушке высокой горы, открытой всем ветрам, было для него делом чрезвычайно трудным.
Корни этого кедра, по-видимому, когда-то давным-давно бросили безуспешные попытки проникнуть в гранитный монолит через тонкий слой наносной почвы и расползлись вширь на много метров. Они сплетались, свивались как змеи, застывшие змеи в бешеном отчаянном соитии накануне долгой и студеной зимы. Толстый, несоразмерно короткий ствол был уродливо искривлен, словно какая-то неведомая сила настойчиво, злонамеренно сгибала, скручивала его, вязала в крепкий мертвый неразрывный узел.
Под этим кедром и стоял Валерьяныч, нависая хмурой неподвижной глыбой над пленниками, сидящими на земле, сбитыми в тесную кучку. Глядя на это, Антон ощутил, как сердце его болезненно сжалось от сострадания к товарищам по несчастью и жуткого предчувствия неотвратимой, неминуемой беды.
– Чего застыл? Ступай дальше! – Авдей, поднявшийся следом за ним на площадку, отпустил Антону крепкого леща. – Вон туда и дуй, ко всей ораве.
По команде пахана Авдей с Валерьянычем содрали одежду с полонян, предназначенных на убой. Они заставили людей, обнаженных по пояс, встать на колени вокруг чудовищной жертвенной чаши, торчавшей на высоком постаменте. Каждого пленника палачи пристроили к своему персональному листу каменного лотоса. Их у цветка и было в точности шесть штук.
С одним только Чеботарем у Авдея вышла небольшая заминка. Стоило надсмотрщику отойти от инвалида, как тот тут же заваливался на бок, не мог удержать равновесие на одной коленке. Костыли в этом положении ему только мешали. Они теперь стали для него слишком длинными и постоянно разъезжались в разные стороны на гладкой каменной поверхности. В конце концов Авдей не выдержал, что-то недовольно проворчал, переломал один костыль о свое колено и грубо подсунул его половинки Чеботарю под мышки.
Молчун с застывшей сосредоточенной рожей расстелил на земле перед каменным идолищем какую-то черную холстину, аккуратно расправил складки и начал бережно выкладывать на нее содержимое своего рюкзака. Антон стоял в нескольких метрах от него, чуть наискосок. Слегка повернув голову, он мог внимательно наблюдать за всеми его зловещими приготовлениями.
Когда в руках у чухонца оказался какой-то предмет, напоминающий небольшое зеркальце с длинной ручкой в ажурной металлической оправе, Одака резко дернулась и громко застонала. Обернувшись к ней, Антон увидел, что она подалась вперед и вытянулась в струнку. Девушка неотрывно и напряженно смотрела на предмет, зажатый в руке Молчуна. Ее обнаженное хрупкое беззащитное тело сотрясала мелкая нервная дрожь.
Все движения доморощенного, но явно умудренного опытом жреца были выверенными, отработанными. Он отложил зеркальце, нагнулся и достал со дна рюкзака продолговатую глубокую посудину, по виду деревянную, изогнутую по краям, похожую на древнерусскую братину. Войдя в раж, Молчун поднял ее на вытянутых руках, неотрывно глядя в пустые глазницы каменного идолища. Он будто ожидал услышать одобрение из уст капризного божества. Потом чухонец согнулся пополам и поставил посудину на уголок холста. Он обращался с ней так осторожно, словно она была сделана из тончайшего фаянса.
Закончив подготовку к магическому ритуалу, Молчун снова выпрямился во весь рост, медленно стянул с головы вязаную лыжную шапчонку, затравленно огляделся и вдруг издал какой-то совершенно дикий гортанный крик. Только тогда Антон окончательно убедился в том, что он неизлечимо, непоправимо безумен. Слишком уж много необузданной, неутоленной, по-настоящему звериной страсти прозвучало в его протяжном волчьем вое!
«Вот теперь я уже точно вижу, что он сбрендил! Никаких сомнений не осталось! Да и все они рехнулись однозначно!»
Чухонец замолчал и застыл, сгорбившись, вобрав голову в плечи. Так вассал, опрометчиво посягнувший на незаслуженные привилегии, склоняется перед грозным и жестоким повелителем, не прощающим подобных вольностей. Через минуту он снова встрепыхнулся, выпрямил спину, повернулся к Авдею и рывком протянул ему посудину, подхваченную с земли.
– Начинай! – нетерпеливо и надрывно просипел Молчун.
Авдей аккуратно принял у него «братину», развернулся, прокосолапил поближе к каменной чаше и нетерпеливо шикнул на Валерьяныча, подбежавшего к нему:
– Чего побледнел-то как пацаненок? Не чухайся! Делай!
Валерьяныч запустил лапищу за пазуху и вытянул оттуда за уши дрожащего, беспрестанно сучившего задними лапками черного маньчжурского зайца с вытаращенными от ужаса блестящими глазенками. Он вырвал из ножен, висящих на поясе, длинный узкий клинок и в одно движение отсек ему голову. Но здоровяк сделал это так неловко, неуклюже, что струйки крови, вылетевшие веером из заячьего горла, не только попали к нему на ватник, но и забрызгали с головы до ног Авдея, не успевшего отскочить в сторону.
– Неумеха! Чего натворил-то?! – заорал тот во все горло. – Заставь дурака богу молиться… Мать твою так, колода ты безрукая!
Валерьяныч быстро, словно подхлестнутый, отшвырнул в сторону голову зайца, подхватил с земли его тельце, все еще бьющееся в смертных конвульсиях, и поднял над посудиной, протянутой Авдеем. Остатки темной, дымящейся на морозе крови стекли в сосуд. Они едва прикрыли его закругленное донышко, и Авдей снова разразился злобными ругательствами. На этот раз Валерьяныч огрызнулся в ответ, и они вступили в долгую перепалку, грозящую перейти в рукоприкладство.
Но Антон больше их не слушал. Все его внимание переключилось на Молчуна. Тот бросился на коленки перед каменным идолом, воздел руки к небу и забормотал заклинания на каком-то странном гортанном восточном языке.
Это был не путунхуа [83] и не байхуа [84] , которые Антону не раз доводилось слышать во время ежегодных осенних семейных шоп-туров в Китай. Язык этот больше походил на якутский или эвенкийский. Он отличался чудовищным набором согласных звуков, идущих подряд. Складывалось полное впечатление, что в словах вовсе отсутствуют какие бы то ни было окончания.
Внятно и отчетливо прозвучала только последняя, заключительная фраза Молчуна.
– Хантаа улар! [85] – произнес он и молитвенно сложил ладони на груди.
Эти слова немного диссонировали со сказанным раньше, будто Молчун в конце своей сакральной речи перешел на какое-то другое наречие, пусть и сходное с предыдущим.
В это время Чеботарь, воспользовавшись ссорой, затеянной вертухаями, выдернул из-под мышки обломок костыля и в падении ударил им снизу по рукам Авдея. Посудина, выбитая из рук негодяя, взлетела в воздух и опрокинулась. Заячья кровь, сцеженная в нее, густо залила лицо Авдея. Он отскочил в сторону и, изрыгая проклятия, принялся стирать ее сдернутым рукавом фуфайки. Ружейный ремень сорвался с его плеча, и оружие с громким лязганьем свалилось на гранит.
Чеботарь отреагировал на это моментально. Оттолкнувшись руками, он в какую-то долю секунды с поразительной легкостью преодолел, проскользнул, лежа на животе, пару метров, отделяющую его от Авдея. Инвалид схватил ружье, перекатился на спину, направил ствол на Авдея и нажал на курок.
Выстрел прозвучал просто оглушительно. Картечь в упор ударила Авдею в грудь, натуральным образом сложила его пополам и отбросила в сторону так же легко, как тряпичную куклу.
Через мгновение Антон вышел из оцепенения, рывком поднялся с колен, кинулся к опешившему, хлопающему раскрытым ртом Валерьянычу, ударил его головой в живот и очень удачно сбил с ног. Ему на помощь подоспели Серега и Ингтонка, неожиданно, но очень вовремя пришедший в сознание. Они навалились на мощного вражину втроем. Секундой позже к ним подключился и Чеботарь. Перекатываясь со спины на бок, он улучал каждый удобный момент и увлеченно долбил Валерьяныча костылем по башке, стараясь попасть в висок или затылок. Совместными усилиями они в считаные минуты расправились с самым опасным противником, вырубили, одолели его, отправили в стойкий глубокий нокаут.
– Этот урод уходит, мужики! – вскинулся Серега. – Смотрите!
Антон обернулся, но успел заметить только темную длинную тень, исчезающую за краем площадки. Как раз там с капища уходила тропинка.
– Режь веревку! Быстрее! – прохрипел он, протянув связанные руки Ингтонке, свободному от пут.
Антон скинул веревку, разрезанную Игорем. Чеботарь в этот миг уже приготовился было стрелять вдогонку убегающему чухонцу. Антон вырвал из его рук двустволку, еще не остывшую после выстрела, едко пахнущую сгоревшим порохом, сорвался с места и бросился вдогонку.
Однако ему очень скоро пришлось умерить пыл. Он убедился в том, что нестись с крутой горы во весь опор – предприятие смертельно опасное. Не успел Антон проскочить и десяток метров, как слетел с ног, упал на спину и покатился вниз с ужасающей скоростью. Не попадись ему под руку крепкий корень, вылезший из почвы, глупая авантюра непременно закончилась бы серьезной травмой. Герой-одиночка не смог бы продолжать преследование вражины, позорно сбежавшего с поля боя. И это еще в лучшем случае.
Антон сел и с досадой посмотрел на свои разодранные, залитые кровью ладони. Он громко выругался, поднялся с земли и сморщился от боли, вспыхнувшей в подвернутой, растянутой лодыжке. Народный мститель продолжил спуск гораздо медленнее, с удвоенной осторожностью. Он утешал себя тем, что при такой одуренной крутизне и Молчун не сможет быстро оказаться под горой, значит, не сумеет далеко от него оторваться, бесследно раствориться в глухих таежных дебрях.
Когда до подножия сопки ему осталось преодолеть последние полсотни метров, раздался хлесткий звук близкого винтовочного выстрела. Пуля ударила в тропинку у самых его ног. Гравий, выбитый из почвы, кучно шваркнул по штанинам. Он пригнулся, бросился вниз и через мгновение понял, что интуитивное решение, принятое за долю секунды, было исключительно верным. Очередная пуля звонко взвизгнула, срикошетив от каменистого грунта прямо у него за спиной.
В отчаянном затяжном прыжке преодолев последние метры спуска, Антон кувыркнулся через голову, очутился на ровной поверхности и ящерицей юркнул за массивный замшелый валун. Он сдержал дыхание, рвущееся из груди, и весь превратился в слух.
Минуты шли одна за другой. Перед Антоном лежала лощина, залитая ярким лунным светом и поросшая невысоким дубняком. Оттуда по-прежнему не доносилось ни единого звука.
«Притаился, гаденыш. – Антон скрипнул зубами. – Ничего. Подождем. Спешить нам некуда. Посмотрим, у кого из нас нервишки раньше сдадут. У меня-то здесь травка жидкая, а у него кучи опавших листьев под каждым боком. Только сдвинется с места, я сразу же услышу. Главное, чтобы наши не вздумали сейчас с горы спускаться. Лишь бы они по дурости своей ему под выстрел не подставились. Ну, думаю, не дети малые, сообразят-таки, что Молчун из карабина садит».
