После возвращения контроля над телом, Хану с удивлением отметил, что по сути, ситуация практически не изменилась. Тело, которое сейчас, выбиваясь из сил, так мучительно сопело, точно так же страдало и передавало ощущения усталости и боли, как и несколько минут назад. А разница была лишь в том, что сейчас оно бежало, уже подчиняясь лишь его воле, а не той неизвестной силе, что гоняла его кругами по пустырям ранее. В остальном же, принципиальной разницы между водителями было невидно. И это четко ощущалось, именно в таком необычном контрасте, пока обыденное отношение к телу, как к 'себе', еще не успело вновь заполнить его ум до привычного неразличения. Популярное выражение 'Я не тело', в данный момент обрело для него особый вкус истинности и ясного понимания.
На полном ходу, в последнем прыжке врубившись в хлипкий, но плотный кустарник, высотой в человеческий рост, Хану по инерции, пролетел еще несколько метров, собирая на себе все колючки и занозы, до которых только сумел дотянуться. Но все усилия, оправдали его ожидания - насквозь пролетев сквозь кусты, он выпрыгнул уже перед центральной и тыловой частью здания, где на первом этаже было всего одно открытое окно, явно намекающее на то, что здесь его ждали.
Перевалившись через подоконник, весь исцарапанный и совершенно обессиленный, Хану с облегчением понял, что судя по золоченой раме огромного портрета Флавия в полный рост, он сейчас мог находиться только в кабинете Таши.
Заползая под огромный и тяжелый директорский стол, он с чувством выполненного долга и облегчения, почти моментально заснул, уже зная, что будет последним переживанием этой долгого и непростого дня:
Хотя сансара нереальна, я приписываю ей реальность.
Ради пищи и одежды я оставляю то, что имеет вечную ценность.
Хотя у меня есть все необходимое, я жадно стремлюсь иметь все больше и больше.
Я обманываю себя ненастоящими, иллюзорными явлениями.
Гуру, думай обо мне! Скорее посмотри на меня с состраданием!
Даруй мне свое благословение, чтобы я оставил любой интерес к этой жизни.
Неспособный выносить малейшую физическую или умственную боль,
С чёрствым сердцем мне не избежать низших перерождений.
Хотя я ясно вижу, что закон причины и следствия непреложен,
Вместо того чтобы совершать созидательные поступки, я постоянно действую разрушительно.
Гуру, думай обо мне! Скорее посмотри на меня с состраданием!
Даруй мне свое благословение, чтобы я приобрел убеждённость в законе кармы.
16
Утренний туман пугливо тянул нежные и дымящиеся щупальца пара по безмятежной глади прозрачной холодной воды, сквозь которую угадывалось темное и чуть заиленное дно. Тихо шумела березовая роща на берегу прекрасного и спокойного озера. Была середина осени, в воде отражались чуть шевелящиеся верхушки деревьев с красно-золотой листвой.
Хану уютно сидел на свернутом солдатском бушлате, брошенном на уже чуть начинавшую желтеть, густую и мягкую траву. У его ног на забитых в землю деревянных рогатинках, лежала пара длинных бамбуковых удочек, а в воде застыли красные штрихи чуть покачивающихся поплавков.
Слева, переливаясь волнами жара, мерцали угли костра, а правый бок ему согревала сонная, с головой завернувшаяся в теплое одеяло, Инна.
Внезапный порыв холодного ветра напомнил о грядущем конце бабьего лета. Стало как-то зябко, и Хану встал подкинуть поленьев в огонь, стараясь не побеспокоить дремавшую девушку.
Пламя неохотно начало облизывать мокрые от росы дрова, словно осторожно пробуя их на вкус. Небо начало темнеть, а озеро покрылось быстрыми морщинками волн, намекая на быструю смену погоды. Он начал было уже собирать вещи, когда вдруг услышал тихий, но леденящий и пронзающий его сердце страхом, голос - 'Хану!'.
Его тело мгновенно покрылось гусиной кожей и дрожало, а ноги стали ватными, как в старых детских кошмарах. Хану повертел головой, прислушиваясь. Но, вокруг опять стало очень тихо. Неестественно тихо. Пропал даже ветер и угасли волны, но в этом безмолвии теперь уже была только тревога и ощущение немыслимой жути, страшной до такой степени, что оставалось только с отчаянным криком бросить свое тело в яростную штыковую атаку прямо на звук этого голоса, чтобы закончить с этим раз и навсегда. Но, он никого не видел.
'Хану!' - новая волна панического ужаса прокатилась по телу, покрыв его крупными мурашками. Это было где-то совсем рядом. Очень близко. Хану беспомощно озирался вокруг.
Инна! Что с ней? Он подбежал к завернутой в одеяло фигуре и быстро подняв, развернул ее лицом к себе.
'Хану! Меня зовут Кайзи, Хану!' - из капюшона ему безобразно и жутко смеялось его собственное лицо, а на парализованное страхом плечо, сзади легла сухая и сильная рука, тряся его - 'Хану!'.
Он выронил тяжелый куль и обернулся - там зловеще ухмылялись Оракул и Гридик.
'Хану!' - глаза открылись, его осторожно будили. Чувство невероятного облегчения заполнило ум, быстро меняясь на ясное понимание того, что это был только сон.
