Он сидел за столом что-то бегло набирая на клавиатуре ноутбука и даже не глянул на меня.— Приказ подпиши, — бросил он, — увольняешься сегодняшним днем, — он захлопнул крышку ноутбука и сложил руки на груди.Я нахмурилась. Мы ни о чем подобном с мужем не разговаривали. Еще вчера всё, казалось, было в порядке. Откуда эта внезапность? Что за приказной тон?— Макс, что происходит?— Это ещё не все. Я подал на развод. И ещё, ты должна съехать из нашей квартиры, это не обсуждается.Мои губы задрожали, глаза заволокло пеленой, в ушах зазвенело, словно меня контузило. Реальность словно разошлась по швам. Тон Макса не подразумевал возражений. Я вообще не узнавала ни его голоса, ни его самого. Он был чужим.— А дочь, куда я пойду с дочерью? — еле слышно сказала я.Макс крутанулся на кресле и уставился в окно, будто меня здесь нет.— Пошла вон, — отрезал Макс.Когда-то Макс Рихтер сделал для меня всё, что может сделать любящий мужчина для своей женщины. Я в ответ отдала ему всю себя: и сердце, и душу, и жизнь. Еще вчера всё было хорошо, а сегодня мой мир разлетелся на куски, и никто ничего не собирается мне объяснять.
Меня бросило в жар и тут же в холод. Он замер на пороге на мгновение и посмотрел на меня своими синими глазами так, будто хотел лишить воли. Мои ладошки вспотели, и я никак не могла сообразить, что происходит, что сейчас будет и какого черта он вообще здесь делает.
— Здравствуй, Лора, — сказал Макс и сел за стол напротив меня.
Я ничего не отвечала. У меня просто не было слов. Я замерла, боясь пошевелиться. Мой разум в панике ищет хоть одну подходящую к месту мысль.
Это было похоже на сон, на какое-то наваждение, бредовую галлюцинацию, помутнение рассудка.
Он смотрел на меня, не отводя взгляд, и я знала, что он сейчас пытается просчитать мои эмоции, чтобы сделать какой-то ход.
Мы через кабинет смотрели друг в друга, разделенные расстоянием, столом, моей болью и недоверием, его поступком. И во мне, и мне кажется, в нем, вспыхнуло все наше общее прошлое. Жаркая близость, долгие разговоры за бокалом вина, общие мечты, забота друг о друге, теплые руки и снова притяжение. Это была идеальная любовь. Мы плавали в воспоминаниях, не произнеся при этом ни слова. А потом я вспомнила, почему мы не вместе.
Все это длилось несколько мгновений, но мне показалось, что прошла вечность, прежде чем я собрала волю в кулак и ехидно сказала:
— Надо же, какие люди. Вопросы? Жалобы? Предложения?
Макс вообще никак не отреагировал на мой сарказм. Он продолжал изучать меня. Его взгляд жадно блуждал по моему лицу, по шее, по груди, словно проверяя — не изменилось ли чего.
Под этим взглядом мне становилось не по себе. Что-то в Максе изменилось. Он будто стал жестче. Так бывает, когда человек проходит через какое-то непростое испытание, но выходит из него не сломленным, а наоборот закаленным.
Макс глянул на мои сжатые кулаки и побелевшие костяшки. И сказал, будто прочитав мои мысли:
— Я соскучился, Лора.
Что? Ты выгнал меня из своей жизни, а потом говоришь это. Мне хотелось запустить чем-нибудь в него, но я сдержалась.
— Неужели? Для того, чтобы скучать по человеку, в груди должно быть сердце. А откуда у тебя сердце, Рихтер?
— А ты разве не скучала? — спросил он, будто не слышал меня.
— Да как-то недосуг было, знаешь. Сразу столько забот образовалось: как бы жилье найти, как бы работу отыскать, как бы Лилечку не коснулось все, что случилось, как бы ответы найти на ее вопросы. Скучала ли я?
Макс потупил взор. Именно на моей реплике о дочери.
«Надо же, — подумала я, — ничто человеческое нам не чуждо? Ну, давай расскажи мне сказку про то, что ты и по дочери скучал, подонок!»
— В тебе что-то изменилось, Лора: что-то ушло, а что-то вернулось. Мне нравится, — сказал Макс. — Думаю, а не я ли мешал этому новому проявиться. Может, и неплохо, что меня какое-то время не было, а?
Злость разгоралась во мне с каждой его новой репликой, но после этой мне уже было непросто сдерживаться, сохраняя ледяной тон и мнимое безразличие к происходящему.
Конечно, мне было не все равно. Это же был он — мой первый и единственный мужчина. Мой когда-то так сильно любимый гений. Казалось, он стал только краше. Два прошедших года отложили отпечаток на его лице. На лбу появилась морщина, но это не портило его, а скорее наоборот.
— Я хочу увидеть дочь, — сказал Макс.
Я еще сильнее сжала кулаки и почувствовала, как ногти впились в ладони.
— А больше ты ничего не хочешь? — процедила я сквозь зубы.
— Это моя дочь, и я ее увижу.
— Что бы что? Чтобы снова исчезнуть и опять погрузить ее во мрак? Ладно я, но она разве заслужила такое?!
Мой голос стал резче. Я уже не старалась чтобы тон был ровным и холодным. Как только Макс сказал о Лиле, сердце и душа тут же заткнулись. Только разум правил бал. И разум уже принял решение. Макс Рихтер должен пойти вон!
— Это не обсуждается, — попытался осадить меня Макс.
— Не обсуждается? — я поднялась из-за стола. — Пошел вон отсюда, урод! — заорала я так, что даже он не смог оставаться хладнокровным и дернул бровью, с удивлением взглянув на меня.
— Не горячись, Лора.
— Я сказала, пошел вон! Заявляешься спустя два года, еще и после того, что сделал, и пытаешься какие-то права качать? Нет у тебя никаких прав! Нет у тебя больше дочери, понял?!
Макс тоже поднялся со своего места.
— Права у меня есть, чтобы ты там не говорила. Лора, прошу, успокойся. Давай все обсудим, — попытался он меня успокоить.
— Мне нечего с тобой обсуждать, Рихтер! Что у тебя в голове, если ты решил, что я буду вообще с тобой что-либо обсуждать? С чего ты взял, что можешь сюда заявиться. Ты никто мне больше, и я тебе больше никто. Что тебе надо? Зачем ты здесь?
— Я здесь затем, чтобы вернуть тебя. Чтобы вернуть вас, — произнес Макс спокойно и так уверенно, будто никаких других вариантов и быть не могло.
Сердце пропустило удар, ухнуло куда-то в живот и вернулось на место с застрявшей в нем иглой. Я глубоко вдохнула, не понимая, что со мной только что произошло. Какое-то смутное предчувствие, невесть откуда взявшаяся тревога, словно вот-вот что-то должно случиться.
