Пауза. Генерал ходил взад и вперед за своим столом, мягко и плавно раскачиваясь в бедрах и ловко поворачиваясь на каблуках: – Как доехали? Не укачало ли и вас в самолете?. Не беспокоил ли вас кто-нибудь? Есть ли какие-нибудь жалобы? – и не дождавшись ответа, скорее даже не интересуясь им, Меркулов обратился прямо к отцу: – Почему вы не курите, Краснов, и не пьете чай? Вы, по-моему, не очень разговорчивы и дружелюбны. Я думаю, что за этим молчанием вы пытаетесь скрыть ваше волнение... страх... а волноваться вам, в общем, совсем не стоит. По крайней мере, не в этом кабинете. Вот когда вас вызовут к следователю, я вам советую говорить только правду и находить ответы на все вопросы, а то... мы и подвешивать умеем. – Меркулов тихо рассмеялся. – Знаете, как подвешивают? Сначала потихоньку, полегоньку... даже не больно, но потом... Не описал ли в своих книгах подобный способ дознания атаман Краснов? У меня похолодели пальцы. В висках пульс отбивал какой-то бешеный там-там. Так громко билось сердце, что стук его должен был слышать и Меркулов, стоявший за письменным столом на расстоянии десяти метров.
Отец молчал. Лицо его было бледно, но сосредоточенно спокойно. Завидую ему.
– ...На свободу не надейтесь, – продолжал генерал. – Вы же не ребенок. Однако, если не будете упрямиться, легко пройдете все формальности, подпишете кое-что, отбудете парочку лет в ИТЛ и там привыкнете к нашему образу жизни и... найдете её прекрасные стороны... Тогда, возможно, мы вас выпустим. Жить будете! – Опять пауза.
– ...Так что, полковник Краснов, выбирайте между правдой и жизнью или запирательством и смертью. Не думайте, что я вас запугиваю. Наоборот! Ведь Петр Николаевич, Семен Николаевич и вы – наши старые знакомые! В 1920 вам удалось вьюном выскочить из наших рук, но теперь – все карты биты. Не уйдете! "Нэма дурных", – как говорят на Украине. ...Несколько шагов туда и обратно. Руки у генерала заложены за спину. Он играет пальцами скрещенных кистей. Невольно замечаю, что на одном поблескивает кольцо.
– ...Итак, полковник, мы с вами договорились?
– Мне не о чем с вами договариваться! – резко ответил отец.
– То есть как "не о чем"? – тихо рассмеялся чекист. – Уговор дороже денег, Краснов. Ваше прошлое нас не интересует. Мы о вас все знаем. Но... вот известные маленькие подробности о ваших действиях ближайшего времени будет не вредно услышать от вас самих.
– Мне вам нечего рассказывать. Я не понимаю, к чему вся эта волокита. Кончайте сразу. Пулю в затылок – и...
– Э-э-э, нет, "господин" Краснов, – криво усмехнулся Меркулов, опускаясь в кресло. – Так просто это не делается. Подумаешь! Пулю в затылок и все? Дудки-с, ваше благородие! Поработать надо. В ящик сыграть всегда успеете. Навоза для удобрения земли – хватает. А вот потрудитесь сначала на благо Родины! Немного на лесоповале, немного в шахтах, по пояс в воде. Побывайте, голубчик, на 70 параллели. Ведь это же так интересно. "Жить будете", как говорят у нас. Вы не умеете говорить на нашем языке. Не знаете лагерных выражений, родившихся там, в Заполярье. Услышите! Станете "тонкий, звонкий и прозрачный, ушки топориком"! Ходить будете "макаронной" походочкой! – расхохотался генерал. – Но работать будете! Голод вас заставит! Мы сидели молча. В голове у меня гул, ладони рук вспотели от бессильной злобы.
– Нам стройка нужна, полковник Краснов. А где руки взять? От висельников и "жмуриков" пользы большой нет. Времена переменились. Расстрел – в редких случаях. Намрабочие руки, бесплатные руки нужны. Двадцать пять лет мы ждали радостной встречи с вами. Довольно вы в эмиграции языком мололи и молодежь с истинного пути сбивали. Меркулов немного задыхался от своего монолога. На лбу отскочила толстая жила. Глаза стали острыми, как жало не нависти.
– ...Испугались?. Чего? Работы испугались?. А впрочем... что тут говорить? Ни вы мне, ни я вам не верим ни одному слову. Вы для меня – белобандит, а я для вас красный хам! Однако победа за нами, за красными. И в 1920, и теперь. Сила на нашей стороне. Мы не льстим себя надеждой, что нам удастся перевоспитать Краснова и превратить его в покорную советскую овечку, любовью к нам вы никогда не воспылаете, но мы сумеем вас заставить работать на коммунизм, на его стройку, и это будет самым лучшим моральным удовлетворением! Меркулов умолк, выжидающе вытаращив глаза на отца.
– Зачем такое длинное вступительное слово! – устало ответил отец. – Я все прекрасно понимаю и без пояснений, господин генерал. Мне ясна безнадежность нашего положения. Мы с сыном солдаты. Оба воевали. Оба встречались со смертью глаз на глаз. Нам все равно, на какой параллели, 70 или сотой, она махнет своей косой... Я ругаю себя только за одно – зачем я поверил англичанам? Однако, сняв голову...
– Ах! Если бы только смерть! – усмехнулся Меркулов. – Бросьте громкие слова о "солдатской смерти". Это – отсталая белиберда! Смерть прошла мимо, даже вас не заметив! Но что вы поверили англичанам – так это действительно глупость. Ведь это – исторические торгаши. Они любого и любое продадут и даже глазом не сморгнут. Их политика – проститутка. Их Форейн Оффис – публичный дом, в котором заседает премьер – главная дипломатическая "мадам". Торгуют они чужими жизнями и своей собственной смертью. Мы? Мы им не верим, полковник. Поэтому мы и взяли вожжи в свои руки. Они и не знают, что мы их заперли на шахматной доске в угол и теперь заставили их плясать под нашу дудку, как последнюю пешку. Рано или поздно произойдет схватка между коммунистическим медведем и западным бульдогом. Милости нашим сахарным, медоречивым пресмыкающимся и заискивающим союзничкам – не будет! Полетят к чертовой матери все их короли, со всеми их традициями, лордами, замками, герольдами, орденами Бань и Подвязок и белыми париками. Не устоят под ударом медвежьей лапы все те, кто льстит себя надеждой, что их золото управляет миром. Победит наша здоровая, социально крепкая, молодая идея Ленина-Сталина! Быть по сему, полковник.
